Эвакуировать беженку пришлось решительно и очень быстро.
Он целый день третировал помощницу по хозяйству, требуя, чтобы квартира была хорошо убранной, и ни одного, даже крохотного следа Киры не закатилось бы под кровать.
Попросил сменить не только постельное белье, но и полотенца, даже занавески.
Холодильник разбух от еды.
На халатах и тапочках Кати были нарисованы котята.
На полке в шкафу лежал ворох кружевных полупрозрачных сорочек.
Жданов представлял, как Катя дефилирует в чем-то воздушном, оголяющем бедра и плечи, по его квартире. Туда-сюда, сюда-туда.
А Катя приехала, трубно высморкалась, три раза чихнула, залезла в махровый халат, напилась липового чая и вырубилась на полуслове, убаюканная своей простудой.
Семейная жизнь началась, — понял Жданов.
Наутро трое заговорщиков — Малиновский, Жданов и стремительно поправившаяся Катя с изумлением взирали на новую публикацию в журнале.
«Жена Жданова-младшего изменяет мужу с его лучшим другом», — дерзко заявлял заголовок.
На фото Малиновский что-то нежно шептал Кате на ухо, а она мечтательно улыбалась.
— Однако, — протянул Жданов, разглядывая отвисшие челюсти подельников, — как стремительно я оброс рогами. Просто поразительно, на что способна одна прыткая женщина и один бессовестный мужчина.
— Это совсем не то, что ты думаешь, — быстро ответил Малиновский.
— Я могу тебе всё объяснить, — добавила Катерина.
— Ну вас к дьяволу, — расстроенно пожелал Жданов, снимая очки. — Навлекли позор на мои седины.
— У тебя пока нет седин, — с явным сожалением заметил Малиновский.
— Будут, — пообещал Жданов. — С такими помощниками, как вы, обязательно будут.
— Я начинаю понимать Киру, — Жданов раздраженно листал меню. Он чувствовал себя очень несчастным. — Посмотри, с какой жалостью на меня все смотрят.
— Ты начал понимать Киру? — Катя развеселилась. — И как это мне раньше в голову не пришло публично изменить тебе?
Они обедали в каком-то ресторане. Катя — с большим аппетитом. Жданов — с истекающим кровью мужским достоинством. В метафорическом смысле.
— Мы не будем шутить на эту тему, — предупредил он её. — Я все еще слишком опечален.
— А Кира жила так годами, — Катя стала серьезной. — Твои любовницы здоровались с ней в лифте, хихикали в трубке твоего телефона, когда ты врал, что на работе. Улыбались ей в лицо. И все всё знали. Кира знала, ты знал, все знали. Огромный мыльный пузырь из вранья и жалости.
— Перестань, — взмолился Жданов. — Мне и без тебя плохо.
— Со мной будет еще хуже, — пригрозила Катерина.
Он закатил глаза и попросил принести ему виски.
И куда подевалась вся Катина нежность?
Сейчас она выглядела в достаточно степени безжалостной, чтобы начать опасаться за светлое будущее.
— Серьезно, — Катя наклонилась вперед, — что это был за марафон? Вы с Малиновским соревновались на количество или скорость?
— Катя! Мы действительно должны обсуждать все это за обедом?
— Мне интересно.
Она улыбнулась, смягчая свой тон, но всё равно было очевидно, что каждое слово Жданова может быть использовано против него.
— Я просто искал тебя.
— Не там искал.
— Не там. Кать…
Завладев её рукой, Жданов провел дорожку из поцелуев от запястья вверх.
— Кать, давай не будем сегодня возвращаться на работу? Поедем домой?
Она придвинулась к нему ближе, свободной рукой пригладила галстук.
— Андрей… хочешь узнать, что будет, если ты начнешь мне изменять?
— Нет, — замотал головой Жданов. — Не хочу.
— Ничего, — в самые ему губы шепнула Катя. — Ничего не будет, Андрей.
В её близких глазах плескалась такая решительность, что Жданов сразу ей поверил.
Ничего не будет — ни упреков, ни слез, ни Кати.
Уйдет, ни разу не оглянувшись.
— Как так получилось, — искренне удивился Жданов, — что обвинили в измене тебя, а оправдываюсь опять я?
— Карма, — объяснила она ему.
Сколько Жданов ни уговаривал себя, что эта проклятая заметка выветрится из голов читателей уже завтра, настроение все равно стремилось к нулю.
Трижды он бегал в кладовку целоваться, становилось лучше, но потом Катя достала дырокол.
Страшное оружие в руках умелой Пушкаревой.
Сходил поплакаться в жилетку Малиновского, был осмеян.
Встретил в коридоре Киру и искупался в чистом, не разбавленном злорадстве.
Разозлившись окончательно, он сообщил приоткрытой двери кладовки:
— Кать, я уехал. С концом. Если кого-нибудь убью — обеспечь мне алиби.