Юля опустилась рядом. В пакете было ничего: старая кофточка, порванные колготки, пара носков и маленькая, чуть замятая фотография мамы. Та, что умерла три года назад.
Из кошелька высыпалась железная мелочь.
Всё.
Сил не осталось. Ни кричать, ни плакать, ни звать на помощь. Люди вокруг просто смотрели, кто-то отворачивался, кто-то пожимал плечами.
Она медленно пошла прочь. Куда — не знала. Ноги сами повели. Вокзал был недалеко.
Он жил своей жизнью: люди спешили, бегали, смеялись, ругались. У кого-то был билет, кто-то встречал, кто-то прощался.
«Счастливые…» — подумала она, завидуя им. У них был путь. И — дом, в который можно было вернуться.
Она села у входа, рядом с ободранным мусорным баком. Спина прижалась к бетонной колонне. Было холодно.
В её глазах не было слёз. Только пустота.
С вокзальной площади доносился аромат еды — что-то жарили, может, пирожки или чебуреки. Только теперь Юля осознала, насколько голодна. Желудок болезненно сжался. Но идти туда с пакетом, в котором неизвестно что, — риск. Не хватало, чтобы охрана прицепилась.
Рядом на скамейке сидела бабушка, совсем крошечная, с платочком и сеткой у ног. Юля подошла.
— Бабушка, посидите, пожалуйста, с моими вещами… я только до буфета, быстро.
— Беги, доченька, беги. — бабушка кивнула и ласково улыбнулась.
Буфет оказался скромным: металлический прилавок, одинокий термос с кипятком, черствый хлеб, пирожки. Хватило на один пирожок с картошкой и маленькую бутылку воды.
Когда Юля выбежала обратно — бабушки уже не было. Исчез и её пакет.
Сколько ни значил тот мешок по содержимому — ещё больше он значил по доверию.
Юля просто села и стала есть. Пирожок казался ей самым вкусным, что она когда-либо пробовала. Она запила его водой, выдохнула и выбросила пустой кошелёк в урну.
Фотокарточку мамы аккуратно положила в карман. Это было единственное, что ещё связывало её с прежней жизнью.
Деньги. Где их взять?
Паспорта нет. Документов нет. Имени, кажется, тоже нет.
Юля медленно вытянула ладонь — словно не веря, что делает это. Просящая рука показалась ей отвратительной. Она чувствовала, как мерзко всё это, как липко оседает на кожу взгляд прохожих.
Но злость накрыла: на себя, на них, на этот холодный, вонючий, равнодушный мир.
Да подавитесь вы! — и снова вытянула руку.
Мимо прошли две женщины. Одна смерила Юлю взглядом, полным отвращения, и фыркнула. Но Юле уже было плевать. В этот момент она была не собой. Не Юлей. Не человеком вообще.
Угловым зрением она заметила приближающихся милиционеров. Рука резко исчезла, будто бы никогда не вытягивалась.
Патруль прошёл мимо, но один из мужчин остановился, наклонился и прошептал на ухо:
— Такса тут — пять тысяч в месяц. Нет денег — катись. А не уйдёшь — закрою в обезьянник на трое суток.
Юля молча встала. Уверенной походкой, как будто знала, куда идёт, она направилась обратно к своему дому.
В подъезде всё казалось до боли знакомым: трещина в плитке, запах кошачьего корма, облупленная краска. Она подошла к своей двери с новым замком. Коснулась её ладонью. Тихо. Никого.
Потом поднялась выше, на пятый этаж. Там был выход на крышу. Ещё раньше она заметила: замок был сломан, просто держался на прижатой скобе. Она дёрнула, и петля с металлическим звоном отлетела в сторону.
На крыше было сыро — недавно прошёл мелкий дождь. Воздух пах пылью и мокрым асфальтом. Солнце пробивалось сквозь серые облака.
Она подошла к краю, спустила ноги вниз. Сидела, глядя на панельные коробки, крыши, двор, людей внизу. Там — жизнь. А здесь — покой.
Как красиво… — подумала Юля.
Небо — как из детства. Такое же синее. И облака — как волосы мамы.
На соседнем балконе кто-то наблюдал за ней — пара молодых. Они перешептывались, тревожно смотрели. Она обернулась, усмехнулась и сказала громко:
— Хрен вам.
Повернулась обратно. Но подошва скользнула по мокрой поверхности. И тут…
…падение.
Боль.
Резкая, захлёстывающая. Она прожигала каждый нерв, каждую кость.
А потом — ничего.
Просто тишина.
Юля очнулась от ощутимого тычка в ногу. Над ней нависла бабка с клюкой, колотя по грязной ткани её штанов.
— Эй, ты чего, пьяная? — прозвучал хриплый голос.
Юля приподнялась, взгляд был мутным, тело — гудело от боли. Хватило сил лишь прохрипеть:
— Иди, куда шла…
Бабка смерила её подозрительным взглядом и, поёживаясь, потрусила прочь, быстро теряясь в толпе.
Хватит.
Юля встала, качнулась, стряхнула с себя грязь и пошла. Тело болело, но двигалось. Она поднялась по ступеням своего подъезда, и с ожесточением забарабанила в дверь квартиры, которая раньше была её.