Давид сидел в лофте, глядя на пустую чашку из-под кофе. Он достал телефон и набрал Лео.
— Она вернулась. Начинай второй этап. Мне нужно знать каждое движение тех,кто замешан в этом деле. Теперь ставки выросли.
Глава 30: Тишина перед штормом
Возвращение в управление было похоже на погружение в ледяную воду. Карма ожидала хаоса, звонков, новых улик или, как минимум, попыток вышестоящих людей «Кардинала» её запугать. Но реальность оказалась куда более зловещей: наступила абсолютная тишина.Дело словно замерло в формалине. Прослушки не давали ничего, кроме бытовых разговоров, счета оффшоров «уснули», а осведомители в один голос твердили, что на улицах подозрительно спокойно.
— Это не затишье, Джонс, — говорила Карма напарнику, нервно перебирая пустые отчеты. — Это вакуум. Они знают, что я вернулась. Они знают, что я под них рою. Почему они не дергаются?
— Может, ты их просто прижала, Карма? — Джонс пожал плечами, допивая остывший кофе. — Отдохни. Ты три недели пашешь по восемнадцать часов. У тебя лицо уже цвета этой папки.
Но Карма не могла отдыхать. Тишина пугала её больше, чем открытая угроза. Она чувствовала, что за этой безмятежностью скрывается нечто масштабное, какой-то ход, который она не может просчитать.
Давид вел себя образцово. Он не задавал лишних вопросов, не мешал ей засиживаться допоздна и каждое утро готовил ей завтрак, который она почти не трогала. Он наблюдал. Он видел, как она медленно бледнеет, как её движения становятся чуть более тяжелыми, а привычная резкость сменяется странной задумчивостью.
Его план работал в тишине, точно так же, как и план её врагов.
К концу третьей недели Карма начала замечать странности в своем организме. Сначала это была просто дикая усталость, которую она списывала на недосып. Потом — обострившееся обоняние. Запах дешевого табака в коридорах управления начал вызывать у неё тошноту.
— Чертов общепит, — пробормотала она однажды вечером, отодвигая тарелку с ужином. — Кажется, я отравилась тем сэндвичем из автомата.
Развязка наступила в среду утром. Карма стояла у доски с уликами, пытаясь связать воедино две подставные фирмы, когда мир вокруг неё внезапно накренился. Цвета померкли, а голоса коллег превратились в невнятный гул.
Она едва успела добежать до дамской комнаты. Желудок выворачивало наизнанку. Карма сидела на холодном кафельном полу, тяжело дыша и вытирая пот со лба.
- Типичное пищевое отравление. Кишечная инфекция. Нужно выпить сорбент и вернуться к делу, — диктовал ей профессиональный мозг.
Но когда она попыталась встать, её пронзила мысль, холодная и острая, как лезвие ножа. Она вспомнила Пхукет. Вспомнила те ночи в пещере, когда Давид был особенно нежен. Вспомнила, что её цикл, который всегда работал как швейцарские часы, задерживается уже на две недели. В рабочем угаре она просто вычеркнула это из сознания.
Вечером она не пошла в лофт. Она зашла в круглосуточную аптеку на другом конце города, чтобы её никто не узнал, и купила самый простой тест.
Дома, запершись в ванной, пока Давид возился в своей студии с новыми снимками, Карма ждала. Эти две минуты были длиннее, чем все ее засады вместе взятые.
Две полоски. Яркие. Бесспорные. Как приговор.
Карма смотрела на пластиковую палочку, и внутри неё боролись два человека. Один — офицер полиции — кричал:
«Это конец! Ты не сможешь работать! Ты уязвима! Тебя уволят со службы в поле!». Другой — женщина, которая еще чувствовала на губах вкус океана — ощутил странное, пугающее тепло внизу живота.
Она вышла из ванной и увидела Давида. Он стоял в коридоре, прислонившись к косяку, и в его взгляде не было удивления. Только тихая, торжествующая нежность.
— Карма? — негромко позвал он. — Ты какая-то бледная. Опять «отравление»?
Девушка стояла в полумраке коридора, сжимая в кармане халата пластиковый тест, который казался ей раскаленным клеймом. Она смотрела на Давида, на его спокойное, внимательное лицо, и внутри нее поднималась волна холодного, рационального страха.
«Он художник. Он живет светом и тенью, ловит ускользающие мгновения», — пульсировало у нее в висках. — «Его мир — это свобода лофта, путешествия и отсутствие обязательств. Ребенок превратит его жизнь в быт, в расписание, в то, от чего он всегда бежал. Если я скажу ему сейчас, я увижу в его глазах разочарование. Или, что еще хуже — страх потерять свою свободу».
Она была убеждена: Давид любит её как музу, как женщину-загадку, но он совершенно не готов к роли отца.