— Давид, если ты не перестанешь щелкать затвором, я скормлю твою камеру игуанам! — раздался из дома смешливый, но всё еще по-командному четкий голос.
Через мгновение на террасу вышла Карма. Она была босой, в свободном льняном платье цвета индиго. Её кожа, когда-то бледная от офисного света и недосыпа, теперь сияла ровным загаром. На руках она осторожно держала спящий сверток в легкой пеленке.
Маленький Лиам. Сын, который унаследовал глаза матери и неисправимое любопытство отца.
Давид опустил камеру и подошел к ним. Он обнял Карму со спины, осторожно, чтобы не разбудить малыша, и положил подбородок ей на плечо.
— Я просто пытаюсь запечатлеть момент, когда ты перестала выглядеть как агент под прикрытием, — прошептал он ей на ухо.
— Я всё еще агент, — усмехнулась она, кивая в сторону сада. — У меня под прикрытием целая плантация органических помидоров и один очень шумный дед.
Внизу, у кромки бассейна, Боб в нелепой панаме увлеченно показывал Мэри, как правильно делать «асану воина», пока та пыталась научить местного пса приносить кокосы. Хаос, который когда-то пугал Карму, стал её естественной средой обитания.
Иногда, очень редко, по ночам ей всё еще снился лязг портовых контейнеров или холод металла в руке. Но теперь, просыпаясь, она чувствовала не страх, а тепло руки Давида и мерное сопение сына в кроватке по соседству.
«Кардинал» и все остальные аресты,которые совершала Карма стали строчками в старых архивах, к которым она больше не имела доступа. Её новая «служба» была куда сложнее: научиться доверять тишине и верить в то, что счастье — это не затишье перед бурей, а сама буря, только теплая и созидательная.
— Знаешь, — тихо сказала Карма, глядя на заходящее солнце. — Раньше я думала, что моя работа — защищать мир от зла. А теперь я поняла, что моя работа — просто давать этому миру продолжаться.
Давид развернул её к себе и сделал последний снимок на сегодня. Без вспышки. Без постановки.
На снимке была женщина, которая наконец-то сложила оружие, потому что нашла то, за что стоило бороться не пулями, а любовью.
— Пойдем в дом, — сказал Давид, забирая у неё спящего Лиама. — Мэри обещала приготовить свой фирменный карри.
— Только если ты пообещаешь завтра не брать камеру на пляж, — Карма хитро прищурилась.
— Обещаю, — соврал Давид, уже планируя, как снимет её на рассвете.
Они вошли в дом, оставив позади океан, прошлое и все несказанные слова. Впереди была целая жизнь, и впервые в истории офицера Кармы, она была абсолютно, безнадежно счастлива.
Конец