Мусульманин расстилает молитвенный коврик и становится на колени. Поезд поворачивает, и мусульманин тоже поворачивается – в направлении Мекки.
Сикх произносит хорошо знакомые мне слова. Каждый день мой отец чествует ими восход. Произносит ли бапу эту молитву и сегодня утром? Может быть, он сейчас в надежном месте, где можно не таить своей веры. Или затаился и не смеет даже дышать. Возможно, ищет меня в обгорелых руинах гостиницы «Рама»? Или ждет на платформе номер 3.
Женщина режет на дольки гуаву и передает по вагону. Стальные колеса крутятся, сок гуавы стекает по подбородкам. Среди нас царит мир. Мы – это индусы, мусульмане и сикх. И канадская девочка непонятно какой веры, одетая как мальчик.
Каждый ли восход означает начало нового дня?
Где?
Если бы мог, он бы пришел. Правда?
Голая малютка
Голая малютка писает на пол. Получается лужица. Девочка наклоняется, хочет потрогать ее рукой.
Поезд входит в поворот, и от лужицы к двери протягивается тонкий желтый ручеек. Малютка смеется.
Но мне резкий запах мочи кажется запахом страха.
Я прикрываю рот и нос платком. Стараюсь не дышать глубоко.
вдох-выдох
вдох-выдох
дыши ртом
чтобы не нюхать
Малютка писает еще. Но теперь плачет.
Колеса скрипят. Тормозят, высекая искры.
Мираж
Они бегут через желтое поле темные лица белые зубы бегут сквозь завесу из лент раскаленного воздуха сквозь мираж сквозь видение свежих озер.
Поезд замедляет ход, будто хочет их подобрать.
Что происходит?
Почему останавливаемся?
Это волки?
Но это не волки.
(Можно было только молиться, чтобы они оказались волками.)
а люди
свирепые
с ножами и железными прутьями
с канистрами бензина в руках
их голоса грохочут в жарком и сухом воздухе
их злоба как ветер поднимает пыльные вихри
(Можно было только молиться, чтобы они оказались волками.)
Они кидаются на тормозящий поезд. Вцепляются в решетки на окнах. Лезут на крышу и сбрасывают оттуда людей. Чей-то голос требует открыть дверь вагона.
Открывайте, а то мы вас сожжем!
Я говорю себе, что это продолжение сна.
размотанный тюрбан грозит
карами
толпа терзает тело
премьер-министра
дробный стук их кулаков
по нашему поезду
по нашему вагону
это удары по металлическим стенам
у меня в голове
Открывайте, а то сожжем!
Спасайтесь! – кричит кто-то.
но это не сон
мои руки знают
мои ноздри знают
даже легкие
и мои неглубокие вдохи
знают
то, чего не может постичь мое сердце
знают
что сейчас произойдет
потому что во сне невозможно закрыть глаза
а у меня они сейчас плотно закрыты
Спасайтесь!
Дверь открыта.
Боже мой! Кто ее отпер?
Нет!
Отпустите его! – кричу я. – Что вы делаете? Уберите руки! Отпустите! Он ничего плохого не сделал! Он не убивал премьер-министра! Перестаньте! Вы не имеете права!
Сикх льнет ко мне, как будто я мачта корабля, вокруг которого бушует штормовое море. Я стараюсь крепче за него ухватиться. Как крючья вонзаю пальцы в его тело, но нападающие бьют меня и вытягивают его из моих рук. Я пытаюсь удержать его за бедро, за коленку, за дрожащую от страха ступню, но в руках у меня остается только ботинок – черный кожаный ботинок с аккуратно завязанными тонкими шнурками. Его пустота ужасает меня. Темная пещера там, где только что была ступня…
Прошу, не забирайте его. Он мог бы оказаться вашим братом. Вашим дядей. Вашим отцом.
Всем, что есть у вас в этом мире.
Мужчина-дитя
Они связывают ему ноги его же тюрбаном. Черные, стянутые узлом волосы сикха обнажены перед Богом – больше нет того, что защищало его, служило знаком благоговения перед божественной волей. Без тюрбана он дитя, до слез напуганное тем, как холодит потную кожу бензин.
Огонь занимается мгновенно. Как будто это такой фокус: плоть порождает ветер. На золотом фоне полей человек превращается в столб пламени.
Его вопль рвет мне грудь. Но я не могу пошевелиться. Меня сковал ужас.