Сикх вырастает в своей смерти. Был человек как человек – а тут такой великолепный свет, испускаемый его духом и костьми.
Он невообразимо вырастает в своей смерти. Превращается в бесплотного дракона. Бесплотного и безымянного.
Не дышать
я прижимаю платок
к носу
запихиваю его себе в рот
глотаю его
заставляю себя
не дышать
не дышать
если не буду дышать
я не почувствую
я не почувствую
я не почувствую
зловония убийства
Без гудка
Когда поезд трогается, пламя еще не погасло до конца. Давать гудок нет необходимости – и без того громко завывают женщины. Я тоже завываю. Это наша погребальная песнь.
Сикх вырос в своей смерти. А мы измельчали в нашей трусости. И оплакивать нам надо не его, а наши пропащие души.
Мы не сделали всего, что могли. Мы вообще ничего не сделали.
Милая Майя, всех спасти невозможно.
Путешествие затянулось
На часы, на дни. На целую вечность. Пассажиры состарились до неузнаваемости, лица в морщинах, трясущиеся руки хватаются за животы, за головы, за детей, и солнце не желает сесть и дать нам передышку – оно как воздушный шарик привязано к поезду и тащится за ним по выгоревшему небосводу.
Поезд пробирается по усталой земле, колеса пробивают себе колею в человеческом прахе, по обгорелым конечностям. Маршрут его отмечен тлеющими кострами. Ведь прежде нас тем же путем прошли другие поезда, и волки (всё что угодно можно отдать, лишь бы они действительно были волками) их тоже останавливали подальше от человеческого жилья.
Железнодорожный путь шрамом лежит на израненной земле, как шов на разбитом сердце.
Я задаю вопросы
Кто открыл дверь? Или это просто запор не выдержал?
Они отводят взгляды, но я не унимаюсь: Кто их впустил? Может, ты? Или ты? Кто из вас?
– Какая разница?
– Они бы так и так вломились.
– Всех нас перебили бы.
– Ты лица их видел?
– А канистры с бензином?
Тогда все мы должны были умереть.
Мы не пытались спасти его и за это заслуживаем смерти.
– А может, это ты.
Что?
– Может, это ты открыл дверь?
– Да. Так и было. Я видел.
– Это он.
– Этот странный мальчишка. Точно он.
– Да-да, я тоже видела.
– Ты и открыл им дверь.
– Мы видели.
– Мы всё видели.
– Это был ты.
– Зачем вообще ты открыл дверь?
– И кто ты, в конце концов, такой?
Вина на мне
Даже пописавшая крошка тычет в меня пальцем.
Это ты.
Хочется врезать им всем. Чтобы они кубарем летели через весь вагон.
Они что, не видят, что творится вокруг? Не видят, что чувство вины перерождается в ярость? Что ярость движет нашими мышцами? Что единственный способ спастись – свалить вину на другого?
Я кричу, прошу на меня не смотреть.
Оставьте меня в покое!
Но они не могут. Они обвиняют меня взглядами. Как и я, они застряли в том мгновении, когда глаза от страха перестают моргать, а кожа горит, как бумага.
Это ты открыл дверь.
Дели в огне?
Скажите же. Скорее.
Поезд еще только останавливается в Джодхпуре, а его уже обступают люди, жаждущие новостей.
Нью-Дели правда горит? Сколько народу погибло?
Они одиннадцать часов дожидались опаздывающего поезда и теперь, как ящерицы, липнут к раскаленному металлу вагонов. Заглядывают в зарешеченные окна. Руками, глазами, сердцами выискивают своих родных – не лишились ли те рук, глаз, сердец.
Где он?
Они барабанят по стенам вагонов.
Где Симар? Где Навджит? Где Равиндер?
Они ломятся внутрь.
Где Хардип?
Они вглядываются в лица тех, кто остались.
Что вы с ними сделали?
Поезд заполнен всего на две трети.
Что? Сожгли?
И снова поднимается вой. Их ничто не утешит. Непереносимые скорбь и печаль сливаются в одну ноту.