Намекаете, что и нам туда дорога? – спрашиваю я.
А вам самим разве в те края не хочется?
Сандип сердитым взглядом велит мне молчать.
Я говорю, когда мы отходим достаточно далеко от охранника:
По-моему, это и приводит к геноциду. Когда считают, что иноверцев надо или изолировать, или уничтожить. И чего это ты вдруг цитируешь Нанака?
Он был очень мудрым проповедником мира. И по рождению индусом. А теперь, Майя, постарайся, пожалуйста, успокоиться. Мы ищем твоего отца.
Лица
Тюрбан обнажает душу, говорит бапу. Он придает лицу силу и открытость. Заставляет расправить плечи и выше держать голову. Делает мужчину выше ростом, а его сердце – сердцем воина.
Но здесь все мужчины невысоки, с клочковато выстриженными головами. Пережитый ужас рассек им поджилки, согнул тело и волю.
Мы с Сандипом проходим мимо сооруженных на скорую руку хижин. Показываем отцовский паспорт, раскрытый на странице с фотографией. Из тени на свет высовываются головы, чтобы взглянуть на нее. На лицах – пустота, даже на детских. Обычно дети лучше взрослых справляются со страхом, но у этих в глазах пересохли последние капли надежды.
Люди что-то видят сквозь мою кожу. Мое сикхское сердце? Индусскую кровь? То, что я не из этой страны? Что осталась одна? Взгляды прожигают меня насквозь.
Никто в лагере не слышал об Амаре Сингхе. А вне лагеря никто не слышал о его обитателях.
Сколько мужей, отцов, братьев и сыновей остались без достойного погребения? Никто не смешал их прах с землей и водой. Не обернул тело пеленами. Не напутствовал песнопениями душу, отлетавшую в край вечной тишины. Их провожал только запах бензина – жгучее напоминание о человечности.
Его здесь нет
Рано сдаваться, Майя. Давай искать.
Его здесь нет.
Может, он в одной из палаток. Может быть, спит.
Или утонул в выгребной яме! Или достался на ужин крысам!
Может, он где-то кого-то утешает.
Нет, Сандип. Его здесь нет. Он не стал одним из здешних полутрупов. И неужели это все, что государство смогло дать этим людям? Не сумело защитить, а теперь так помогает! Где же справедливость?
Майя…
Это ад, Сандип! А не место, где находят прибежище!
Ладно, сейчас пойдем. Дай мне еще несколько минут…
Я бегу по лабиринту из лачуг. Выбегаю в ворота мимо спящего охранника. И натыкаюсь на голого садху, вымазанного с ног до головы пастой из куркумы.
Кто мы? Сновидение Бога? – вопрошает он, обращаясь к небесам. – Порождение божественной любви к сотворенной жизни? Или самый страшный из его кошмаров?
Мы – его преступление! – кричу я.
Видя сны, почему мы думаем, что живем? Почему проводим дни нашей жизни во сне?
Потому что не в силах выносить страдание!
Спроси, из чего создано наше тело. Из костей? Из плоти? Нет! Из засохшей глины людской ненависти!
Мы звери.
Ответ Сандипа
Я слышу, как он спорит с садху.
Мы созданы из любви. Любви! Ты слышишь меня, старик? Мы созданы из любви, которая к нам приходит. Из любви, которой мы занимаемся с любимыми. И даже из той любви, которую нам суждено потерять!
Ответ садху
Ха ха ха ха ха ха ха ха ха ха ха
Ха ха ха ха ха ха ха ха ха ха ха
Ха ха ха ха ха ха ха ха ха ха ха
9 декабря 1984
Ветер
Подкрадывается с запада призраком.
Раздувает пыльную занавесь
шириной во весь горизонт.
Затмевает солнце, его свет и жар.
Высасывает воздух.
Его дыхание кружит вокруг меня.
Находит углы номера
шелестит белой простыней
дергает ее за угол
обнажив плечо
сонная рука
слепо тянется
нащупывая ткань
но вместо этого
отряхивает кожу
ветра.
Его имя
Проталкивается вверх по горлу.
Цепляясь.
Царапаясь.
Требуя воздуха.
Я с силой сглатываю,
чтобы освободить ему путь.
Сандип, – шепчу я.
Ветер уносит его имя прочь.
Рот мне забивает песок.