– В городском парке рядом с Дворцом молодёжи, – ответил я.
– Кто может подтвердить это?
– Преподобный отец католического прихода Марк, – сказал я первое, что пришло в голову. Брови сыщика поползли вверх. Видимо, лейтенант был удивлен респектабельностью моего алиби.
– Что Вы там делали? Гуляли?
– Да, – сказал я, вспоминая как преподобный безжалостно расстрелял Климента, – отец Марк – мой старый приятель, мы часто встречаемся и ведем теософские беседы, получая от этого взаимное удовольствие.
– Странное занятие, но не мне судить, – сказал лейтенант, – мы не могли бы прокатиться до дома священника?
– Конечно, – ответил я, – но он далековато живет.
– Это не проблема, я на машине, – сказал лейтенант, отрезая все пути к отступлению, – ну что едем?
– Да, – кивнул я, – только куртку возьму.
*
Я был уверен, что сыщик настоял на поездке, чтобы лишить меня привычной вселяющей уверенность обстановки. Гинзбург использовал салон своего автомобиля в качестве кабинета дознания. Мне казалось, что дай волю лейтенанту, он прямо сейчас меня арестует. Он подозревал меня, как пить дать.
– Из-за чего вы спорили, Алексей, – спросил Гинзбург, искоса поглядывая на меня. Его руки крепко сжимали руль усталой Шкоды.
– Из-за глупости, – ответил я, – так бывало, если мы начинали спорить, это могло перерасти в небольшую перепалку. В последний раз дело касалось совсем метафизических тем. Мы спорили об актуальности каббалистических учений в наше время.
Лейтенант неопределённо хмыкнул.
– Мы разошлись по домам, – продолжил я, – и после этого не разговаривали двое суток. Обычно мы мирились на третий день, признавая пустячность наших разногласий. Ещё раз повторяю, такие эпизоды в нашей дружбе исчисляются сотнями. Кимми был ярым спорщиком. Как, впрочем, и я.
Сыщик молчал, делая вид, что сосредоточился на дороге.
– Я закурю? – спросил я.
– Да. Кури, – ответил лейтенант, – хотя я этого не одобряю.
– Бережёте свое здоровье? – спросил я, закуривая сигарету.
– Нет, просто не нравится вдыхать чужие отходы.
Я приоткрыл окно, но дым, словно смеясь надо мной, повиновался каким-то своим турбулентным законам и поплыл в сторону лейтенанта. Тот кашлянул и неодобрительно на меня посмотрел.
– Не вижу смысла в курении, – сказал Гинзбург.
– Наверное, я тоже.
– Почему же куришь, если не видишь смысла?
– В чем есть смысл, вообще? Это просто мой выбор. Курящие же люди не жалуются, что некурящие не курят?
– Медики говорят… – начал лейтенант.
– Медики ещё никого не отучили курить, – прервал я, – но многим испортили удовольствие. Давайте оставим эту тему. За всю свою жизнь я и без Вас наслушался лекций о вреде курения.
Лейтенант сжал руки на руле и остаток пути мы проехали молча. Когда мы подъехали к церкви, лейтенант изумленно вскинул брови.
– Ты уверен, что эта халупа функционирует как церковь? – спросил он.
– Католическая вера не очень популярна у нас, – ответил я, – но это не значит, что её нет.
Мы покинули автомобиль и направились ко входу. Я покривил бы душой, сказав, что я не волновался. Я уже начал жалеть о том, что так необдуманно ляпнул о своём алиби. Я не знал, чего ожидать от неустойчивой психики отца Марка, но надеялся, что он поймет в чём дело и включится в игру.
Лейтенант вежливо постучал в дверь. Я уже имеющий опыт в этом деле, забарабанил в дверь. Но мы не услышали и шагов за дверью, ни недовольного кряхтения преподобного отца.
– Эй, отец Марк, – крикнул я, продолжив стучать, – открывай дверь!
– Может быть, его нет на месте? – спросил лейтенант.
– Нет, думаю, он там. Просто перебрал вчера, наверное, – лейтенант посмотрел на меня с любопытством, – у всех есть грехи, товарищ лейтенант, алкоголизм не самый страшный из них.
Я стукнул ещё пару раз, в двери что-то щелкнуло, и она приоткрылась. Гинзбург склонил голову и заглянул в щель между косяком и дверью. Повернувшись ко мне, лейтенант очень странно на меня посмотрел.
– Жди тут, – сказал он и с размаху пнул дверь. Дверь была очень старой и такого обращения она не выдержала, с треском влетев внутрь.
Я заглянул в дверной проем и остолбенел. Отец Марк висел на потолочной балке, слегка раскачиваясь из стороны в сторону. На лице преподобного застыла маска невообразимого страдания. Священник повесился, взяв на себя самый тяжкий из всех грехов.
– Я вынужден задержать Вас, – сказал лейтенант.
Гинзбург взял меня под руку и повел к автомобилю. Посадив меня на заднее сиденье, он принялся возиться с рацией, вызывая экспертов, криминалистов, а может ещё кого.