Что-то не даёт мне покоя. Не даёт просто смириться с его смертью. Мне точно стоило бы поучиться безразличию у папы. Ведь он, в отличие от меня, муками совести не изводится и вообще выглядит довольно-таки безучастным. Хотя Энцо был не просто работником, за все эти годы он стал практически членом семьи. Он не был женат, не имел детей, жил в домике для персонала на территории нашего коттеджа, отдавал всего себя работе. А папа... он просто ведёт себя как ни в чём не бывало, одна я распустила нюни.
А Карла вообще не явилась. Уже второй день она не выбиралась из их спальни. Не то чтобы меня это сильно заботит, без неё дома спокойнее, тише, никто не действует на нервы с неуместными вопросами и глупыми хихиканьями. Однако, на второй день её отсутствия я всё же слегка заволновалась и узнала у папы, что с ней. Он же ответил, что мачехе просто нездоровится, но в их спальню ни меня, ни персонал не пускает.
***
Весь день я хожу как убитая, а после сиесты решаю сюрпризом навестить бабулю и дедулю. Они так давно звали меня в гости, а я всё время оказывалась чем-то занята. Последние события, можно сказать, наконец подтолкнули меня к визиту к ним.
Я уже подъезжаю к дому бабушки и дедушки, и, рассматривая из окна район, вспоминаю, почему так не люблю здесь появляться. За то время, что я ленилась приезжать к ним, я успела отвыкнуть от цыганского колорита этого квартала. Район Кабаньяль слыл достаточно благополучным и развитым, однако всё это лишь на первый взгляд. Безусловно, он не самый криминальный и бедный, наоборот, если смотреть поверхностно - яркий, многоликий, пестрящий разноцветными узорами на домах и колыхающимися на ветру, развешанными на незастеклённых балконах одеждой, полотенцами и всякими тряпками. Но есть здесь и свои "тёмные пятна", которые бросаются в глаза чуть погодя: домики тесные, маленькие, буквально слеплены друг с другом в одно целое, а за серыми фасадами с весёлыми цветными узорчиками скрывается бедность, на грани с нищетой.
Людям здесь живётся тяжело. Цыган чурались во все времена, и по-прежнему притесняют со всех сторон. Трудно винить в этой несправедливости кого-то конкретного, ведь это действительно своеобразный народ, среди которого порядочных людей почти не сыскать, поэтому на работу их берут редко, а этот квартал обычные валенсийцы и вовсе стараются обходить стороной. Цыгане же от этого мало страдают. Они всегда живут обособленно, своими коммунами, в которые человека с улицы никогда не пропустят. А с бедностью давно все смирились, ведь это дело привычки. С детства все живут целыми огромными семьями, деля десять квадратных метров жилплощади, едят мало, смотря что перепадёт, и не работают, лишь изредка доставая деньги грабежом.
Среди всей этой бедности, дом бабушки с дедушкой слишком сильно выделяется - своими размерами, особыми узорами на стенах и обособленностью от других. Даже на входной двери у них до сих пор висит золотой форменный, в виде головы льва, дверной молоток, в простонародье "стучалка", тогда как у многих даже замки отсутствуют.
Вот почему я так не люблю приезжать к бабуле и дедуле. Бедняцкий цыганский колорит меня мало привлекает, а местных я и вовсе боюсь, стараясь здесь не задерживаться и уезжать засветло. Кроме того, приезжая в Кабаньяль, я всегда соблюдаю самые простые нормы безопасности: одеваю самую дешёвую и закрытую одежду, чтобы не провоцировать местных и, конечно, снимаю все украшения, которые и так почти не ношу в жизни, даже крестик и мамино золотое колечко с безымянного пальца.
Стучу по двери. Долго ждать не приходится, бабушка мгновенно распахивает её, будто всё это время караулила под дверью.
- Ай, бэнглыны[1]! Ты глянь, Януш, кто к нам явился! - кричит она внутрь дома, а потом разворачивается обратно ко мне, сощуриваясь и крепко сжимая в объятиях. - Неужто, нашла время на стариков?
Из гостиной раздаётся зычный голос дедушки:
- Ну, и кто к нам пожаловал?
- Дедуль, я! - пройдя в дом, вижу дедушку, сидящим в кресле перед телевизором, и обнимаю его со спины.