— Может быть, если бы ты не относился к нам как к членам своей Команды и не отправил своего чертова сына в тюрьму, этого бы не случилось, — огрызнулся я, потому что во мне закипала ярость.
— Но после той ночи вы были в моей Команде. Вы прошли инициацию, обагрили руки в крови ради «Арлекинов», — рявкнул он в ответ. — Если бы я проявил к нему снисхождение, мои люди потеряли бы веру в меня, ты должен знать это лучше, чем кто-либо другой, теперь, когда ты сам у власти, малыш.
— Не называй меня малышом, — прорычал я. — И, может быть, я долгое время поступал по-твоему, когда дело касалось моей семьи, но, может, я начинаю понимать, что твой подход просто отталкивает их все дальше и дальше от меня. Знаешь, что Джей-Джей сказал мне на днях? Что я такой же, как ты. А это последнее, кем я когда-либо хотел быть.
— Все, что я когда-либо пытался сделать, это защитить тебя, — отрезал он.
— Если ты думаешь, что, отправив Маверика в тюрьму, ты защищал его, то у тебя извращенное представление о том, как выглядит отцовство.
— И что ты об этом знаешь, а? — прорычал он. — Нелегко было управлять «Арлекинами» и растить двух мальчиков с одинаково мятежными душами. Я знал, что ты уйдешь. Вы оба. Как только у вас появился бы шанс сбежать с Роуг, я знал, что вы сбежите из Сансет-Коув в какую-нибудь грязную нищенскую жизнь, где у вас не будет ничего и никого, кто мог бы вас защитить.
— У меня была бы она, — бросил я в ответ. — И у меня были бы мои братья, включая Маверика. Он презирает меня из-за тебя.
Плечи Лютера напряглись при этих словах, и я понял, что причинил ему боль, и я был чертовски этому рад. — Ладно, я облажался. Я знаю, что облажался. Но я пытаюсь исправить это сейчас. Я принял твою девушку в Команду, я проявил к ней снисхождение, я…
— Ты опоздал с этим на десять лет! — Взревел я. — Ты знаешь, что Шон с ней сделал? Ты хоть представляешь, через что она прошла, потому что ей некуда было идти и приходилось полагаться на этого ублюдка только для того, чтобы у нее была крыша над головой?
— Прости, ладно? — Рявкнул он, не отрывая глаз от дороги.
— Этого недостаточно, — сказал я с горечью. — Я никогда не прощу тебя за это. За все это. Это твоя вина, что мы оказались в таком дерьме.
— Ну же, сынок, — попытался он, и его тон немного смягчился. — Должно быть что-то, что я могу сделать, чтобы все исправить.
— Нет, — холодно ответил я. — Если ты не можешь повернуть время вспять и вернуть нас всех в тот день, когда ты выгнал Роуг из города, и простить ее за так называемые преступления против Команды. Больше ты ничего не можешь сделать.
Он протянул руку, чтобы положить ее мне на плечо, но я отпихнул ее, отвернувшись от него и уставившись в окно. Он был мудаком, и я поклялся себе и своей семье, что выкопаю те его части, которые воплотил в себе, и уничтожу их.
— Иногда приходится принимать трудные решения. Ты изгнал Чейза, так что должен знать… — начал он, но я резко перебил его.
— Это другое. Он нас предал. Он предал Роуг. И если ты еще не понял, то вот где я подвожу черту. Когда дело касается ее, я не проявлю милосердия. И это касается тебя в том числе.
— Так это мое наказание, да? — пробормотал он. — Ты будешь отталкивать меня до конца моих дней?
— Это то, чего ты заслуживаешь, — прорычал я, и он кивнул, прижимая язык к щеке и сворачивая на дорогу, ведущую к утесам.
Снова воцарилась тишина, пока мы ехали вверх по извилистой тропе и в конце концов остановились на вершине, где Шон объявил войну Коув. Маверик уже был там, лежал на капоте старого зеленого «Chevrolet» в бейсболке, низко надвинутой на лицо. Его грудь была обнажена, и он загорал, но, как бы небрежно он ни выглядел, в руке он сжимал револьвер, и я был уверен, что он знал, что мы здесь. Я попросил Роуг позвонить ему, чтобы он встретился с нами, зная, что он никогда не согласится, если я попрошу. Но ради нее, очевидно, он готов на все.
— По какому случаю? — позвал он, когда мы направились к нему. — Сегодня ведь еще не День Благодарения, верно? Или чей-то день рождения? Жаль, что я не захватил с собой торт, но, думаю, вам просто придется полакомиться моими пулями. — Пистолет дернулся в его руке, и я прижал руку к груди моего отца, чтобы остановить его от приближения к моему брату-психопату. Лютер покачал головой, сбросив мою руку, и продолжил идти, заставив мою челюсть стиснуться, когда я последовал за ним.