Хозяин заступился за Штрейха; из-за этого начался спор, в котором приняли участие многие из присутствующих. Герман и Провансаль вышли из ресторана и сели в экипаж, чтобы отправиться в город.
Провансалю наскучило продолжительное молчание спутника и он решился наконец заговорить с ним.
— Господин Тейтлебен, — начал он с некоторым смущением, — простите, если я позволю себе не совсем уместное замечание… После встречи с графиней Антонией, вы стали особенно задумчивы… Не думайте, что только праздное любопытство руководит мной, но мне показалось, что между нами существует симпатия! У каждого человека бывают минуты, когда ему особенно приятно поверить свою сердечную тайну тому лицу, к которому он имеет особенное доверие. Я первый покажу вам пример откровенности и говорю без обиняков, что люблю одну знатную даму, хотя до сих пор никогда не высказывал ей моих чувств, и так как она, по-видимому, не замечает их, то мне остается только молча поклоняться ей.
— Со своей стороны, прошу извинения, если я прерву вас, — сказал Герман. — Глубоко ценю ваше доверие ко мне, не думайте, чтобы в настоящем случае я хотел что-либо скрывать от вас, но действительно между мной и графиней Антонией нет и тени любви. У нас есть одно общее дело, которое еще не кончено, и я не знаю, как поступить в данном случае. Мне кажется, что я напал на след одной тайны, которая имеет большое значение для графини Антонии и, что всего замечательнее, что этим открытием я обязан духам господина Вюрца… Это настолько невероятно, что вы будете смеяться надо мной!
— Нисколько, — возразил Провансаль, — дела, где замешана тайная полиция, можно открывать только чутьем, так как ее агенты также руководствуются этим в большинстве случаев…
— В настоящую минуту я не могу сообщить вам никаких подробностей, — продолжал Герман, — но когда дело выяснится, я все расскажу вам и даже, быть может, попрошу вашего совета.
Провансаль ничего не возражал, и они молча доехали до города.
Часть четвертая
I. Открытие рейхстага
Двор покинул на несколько дней летнюю резиденцию и переселился в старинный городской дворец прежних ландграфов. 1 июля назначен был большой смотр войскам, и поэтому все улицы, примыкавшие к дворцовой площади, с раннего утра наполнились праздной толпой. Иероним выехал верхом, окруженный своим штабом, затем появилась королева в сопровождении придворных дам. Выйдя из кареты, она собственноручно привязывала ленты к знаменам и штандартам различных полков; при этом король говорил каждому полку приветственные речи на французском языке, а его адъютант, принц Сальм, тут же переводил их по-немецки.
По окончании этой церемонии начался смотр. Король, объезжая войска, делал некоторые замечания, но возражения сопровождавших его офицеров произвели неприятное впечатление на стоявших поблизости солдат и показались им слишком бесцеремонными. Между прочим, Иероним, увидя ржавчину на пушках, поставленных среди площади и отлитых по приказанию Морио, довольно резко заметил последнему:
— Voilá de vos canons, qui sont bien rouillés, général!
Морио ответил ему тем же тоном:
— Sire, se ne sont pas des voitures de la cour!
Иероним отвернулся и молча проехал дальше.
После смотра в одной из дворцовых зал для высших военных чинов был приготовлен завтрак на двести особ. Милостивое одобрение войскам со стороны Иеронима привело офицеров в хорошее настроение, тем более что еще накануне получен был приказ, по которому каждому пехотному офицеру назначено было по 300 франков и по 500 гвардейским на обмундирование.
Но смотр был только прелюдией дальнейших празднеств. На следующий день, 2 июля, последовало открытие рейхстага. Город опять оживился, и все пришло в движение. В шесть часов утра в замок «Orangerie» прибыл начальник гвардии, генерал Кудра, и отсюда отдавал приказания войскам, которые выстроилась шпалерами вдоль дворцовой площади до ворот Ау.
Замок «Orangerie», где должен был собраться рейхстаг, представлял собой величественное здание, состоящее из трех высоких павильонов и двух флигелей. Здесь были две большие залы, и одна из них приготовлена для предстоящего торжества. На возвышении стоял трон для короля и скамьи для министров. Одна ложа предназначалась для королевы и ее свиты, другая для дипломатического корпуса и знатных особ. Перед эстрадой было оставлено пустое пространство, широкий проход разделял залу на две половины; передние скамьи, обитые голубой материей, были приготовлены для членов государственного совета и депутатов; за ними следовали скамьи с красной обивкой для публики, которая допускалась по билетам, предъявляемым при входе.