В назначенное время на углах всех улиц появились листки с упомянутым четверостишием на двух языках, но пасквиль не произвел ожидаемого впечатления. Простой народ, не слыхавший никогда предания о Мидасе и не понимая смысла стихов, равнодушно проходил мимо, между тем как более образованная публика нашла их вычурными и неостроумными. При этом многие увидели в напечатании пасквиля злобное намерение какой-нибудь партии, сознающей свое бессилие перед министром финансов.
На следующее утро Берканьи, с грустным видом человека, исполняющего по необходимости долг службы, подал королю как бы сорванный со стены листок со следами клея по краям. Но Иероним, утомленный ежедневными торжествами, пасмурно принял его; он был в дурном расположении духа и, видимо, озабочен известиями из Пруссии; к этому присоединилось, быть может, какое-нибудь усложнение в его сердечных делах. Он не только не рассмеялся, прочитав стихи, но назвал их нелепыми и велел исследовать дело и под влиянием свойственного ему добродушия заметил, что вполне признает заслуги Бюлова как министра.
Берканьи, из боязни, что король отменит отданный им приказ — произвести тайный обыск у Бюлова, заметил вкрадчивым голосом:
— Теперь мне необходимо поспешить с тайным обыском у Бюлова! Не подлежит сомнению, что французский посланник пошлет донесение в Париж по поводу этих злополучных стихов, и было бы не лишним заручиться какими-нибудь документами, чтобы умилостивить императора, так как министр финансов пользуется большим расположением его величества.
— Да, это было бы крайне желательно, но еще вопрос: подтвердится ли чем-нибудь ваше предположение? Иначе за оскорбление чести фон Бюлова нам придется дать ответ перед собравшимся рейхстагом.
— Ваше величество, — возразил генерал-директор полиции, — вы слишком милостивы к Бюлову; я могу обнаружить факты, которые докажут, что он не заслуживает такого доверия.
— Весьма возможно, — сказал Иероним, — что я отношусь к нему слишком снисходительно и придаю ему больше значения, нежели он этого заслуживает! Поэтому я не думаю отменять сделанного распоряжения, а теперь прошу вас отправиться к Бюлову и выразить от моего имени, насколько я возмущен этим глупым пасквилем.
Берканьи был озадачен приказанием короля, которое считал унизительным для своего достоинства, и не знал, как отделаться от него. В это время доложили о прибытии министра юстиции Симеона. Он также явился к королю с оттиском стихов в руках и, высказав свое негодование по поводу оскорбления, нанесенного заслуженному министру, настаивал на том, чтобы Бюлов получил блистательное удовлетворение.
Генерал-директор полиции поспешил воспользоваться этим заявлением, чтобы избавиться от неприятного поручения.
— Ваше величество, — сказал он, обращаясь к королю, — вы только что изволили сделать относительно этого распоряжение, но прошу позволения высказать мое мнение. Не признаете ли вы более удобным поручить объяснение с Бюловом министру юстиции господину Симеону? Должность начальника полиции налагает на меня обязанность преследовать преступление, а не входить в какие-либо объяснения, потому что меня легко могут обвинить в пристрастии.
— Вы совершенно правы, Берканьи! — заметил король. — Поэтому прошу вас, мой милый Симеон, отправиться к Бюлову и передать ему, насколько я возмущен глупостью его озлобленных противников; вы изложите дело в том виде, как найдете нужным. Если он считает себя оскорбленным, то скажите ему от моего имени, что будут приняты все меры, чтобы отыскать виновных, и я не допущу, чтобы он отказался от должности министра финансов, потому что более чем когда-либо нуждаюсь в его услугах.
Таким образом Берканьи пришлось выслушать много неприятных намеков, которые непосредственно относились к нему, хотя он знал, что они были сделаны без намерения задеть его. Мнение короля относительно стихов заставило его прозреть; теперь он сам понял всю их нелепость; и у него появилось опасение, чтобы не заподозрили его в авторстве. Поэтому он воспользовался уходом Симеона, чтобы отвлечь короля от занимавших его мыслей, и заговорил о таинственной даме, выдававшей себя за шведскую графиню.
— Чтобы иметь возможность подробно доложить о ней вашему величеству, — сказал Берканьи, — я лично передал ей письменное разрешение жить в Касселе. Квартира ее убрана с большим вкусом, и сама она произвела на меня необыкновенно приятное впечатление своим свежим, молодым личиком и живостью. Но, сознаюсь, что несмотря на это я вполне убежден, что она вовсе не графиня, а просто авантюристка. Она подробно расспрашивала меня о придворном этикете, потому что намерена представиться ко двору. По этому поводу я потребовал у нее документы относительно ее графского происхождения и назначил самый короткий срок для представления их. Чем меньше будет она иметь времени, чтобы сочинить ту или другую романическую историю, тем скорее доберемся мы до истины.