— Во всяком случае, мне кажется, что тебе необходимо сходить к Миллеру, который хотел направить тебя на ученую деятельность, ты выбрал другой путь, не предупредив его, поэтому он вправе ожидать от тебя, чтобы ты объяснил ему все, или, вернее сказать, оправдался в его глазах… Но я слышу голос Людвига, он разговаривает с кем-то на лестнице, если не ошибаюсь, это Эммерих!
Разговор был прерван к немалой досаде Германа, который по холодному приему молодой женщины ясно видел, что она недовольна им, и ему хотелось объясниться с ней.
Гейстер вошел в сопровождении Эммериха. Оба только что вернулись с тайного совещания, проходившего в одном частном саду на окраине города. При том оживлении, какое господствовало в столице с открытием рейхстага, они могли смелее собираться для совещаний, не обращая на себя внимания полиции.
— Полковник ночует у нас сегодня, Лина. Вели приготовить ему комнату, — сказал Гейстер.
— Третий раз являюсь я к вам неожиданным гостем, — добавил Эммерих, пожимая руку молодой женщине; затем, обращаясь к Герману, воскликнул: — Очень рад видеть вас, баловень судьбы, мы отлично проведем вечер! Ну, мудрец Гейстер, дайте вина, я умираю от жажды! Нам нужно спокойно побеседовать с господином доктором и убедить его вступить в наш союз.
— Не говорите так громко, подполковник, — заметил Гейстер, — я хозяин дома и считаю долгом напомнить вам, что вы прежде всего можете погубить самого себя при малейшей неосторожности. Не запугивайте молодого человека, если хотите, чтобы он сделался нашим союзником. Мы посвятим его в тайны гессенского союза, который отчасти известен ему, и пусть он сам решит, что ему делать, а брать его штурмом не следует. Он может не иметь с нами ничего общего, но как честный человек и гражданин должен подумать о нашей несчастной родине, которая стонет под чужеземным игом…
— Душевно благодарен вам за доверие, — сказал Герман, — я часто бываю с вами, и мне было бы крайне тяжело, если бы мое присутствие мешало вам говорить о деле, которое всего больше интересует вас. Познакомьте меня с целями и средствами вашего союза и путями, какими вы думаете действовать. Откровенно говоря, я не особенно сочувствую вашему курфюрсту, или, вернее сказать, его притязаниям на престол, потому что он сам по себе не имеет для меня значения. Мне кажется, на первом плане должны быть интересы Германии, или по крайней мере Пруссии…
— Разумеется, но одно не мешает другому, и мы объясним вам почему, а пока выпьем за друзей отечества! — Предложил Гейстер, наливая вино в стаканы.
VI. Вюрц попадает в западню
Герман охотно принялся за работу, тем более что впервые почувствовал под собой почву и непосредственную связь с действительной жизнью. Бюлов обладал особой способностью приохотить к труду своих подчиненных и расположить их к себе благодаря ровному, гуманному обращению и сердечной доброте. Герман, при своей восприимчивости, с первых же дней всецело поддался обаянию светлой личности министра, который относился к нему с особым доверием и, если бывал свободен, часто беседовал с ним и сам руководил его работой. Но вскоре было получено известие, что в Эссенроде, родовом имении Бюлова, за несколько миль от Брауншвейга, градом был побит весь хлеб на полях. Арендаторы хотели воспользоваться этим случаем, чтобы нарушить заключенные контракты, вследствие чего Бюлов считал необходимым отправиться на место для переговоров с ними. Хотя он был уверен, что король неохотно даст ему разрешение на эту поездку при настоящем положении дел, но не терял надежды получить отпуск, и с этой целью отправился в летнюю резиденцию их величеств. Иероним, против всякого ожидания, не высказал никаких возражений и торопливо изъявил свое согласие, а затем, как бы опомнившись, взял с него слово, что он вернется, как можно скорее. Поэтому Бюлов немедленно собрался в дорогу и выехал в тот же день вечером.
На следующее утро, едва Герман успел приняться за работу в отведенной ему комнате, как услышал шаги в кабинете министра и голоса двух людей, которые шепотом разговаривали между собой. Обыкновенно Бюлов, выходя из дома, запирал дверь кабинета и отдавал ключ своему камердинеру, как это сделал он и теперь вследствие спешного отъезда. Кроме денежной кассы, все ящики стола оставались открытыми, потому что в кабинет можно было войти не иначе, как через потайную дверь из комнаты баронессы.