Секретарь сел писать. Вюрц более не возражал и, стоя у стола, занялся разглядыванием королевского портрета.
— Я не ошибся, — сказал вполголоса Гарниш, обращаясь к баронессе, — этот господин явился сюда по служебной обязанности. Вы видите, он не чувствует ни малейшего смущения…
Наконец, протокол был составлен. Полицейский агент беспрекословно подписал его; Провансаль и Гарниш скрепили акт своими подписями в качестве свидетелей.
Вюрц попросил позволения уйти и, получив согласие, тотчас же удалился. Герман воспользовался этим, чтобы выйти из своей комнаты, и выслушал как новость рассказ Провансаля о случившемся.
— Не знаю, заговорит ли со мной Берканьи об этой истории! — сказал Гарниш. — В настоящее время он до крайности любезен со мной, потому что я лечу его дочь.
— Разве Розалия больна? — спросила баронесса.
— Да, и очень серьезно. Вам известно, что девочка очаровательно танцует. С тех пор как она вернулась из Парижа, ей приходилось почти ежедневно бывать на вечерах в высшем обществе, где все в восторге от ее грации. Недавно Розалия была на придворном вечере, и так как в девочке развито тщеславие не по летам, то похвалы королевы произвели на нее слишком сильное впечатление; к тому же, возвращаясь ночью в город, она, вероятно, простудилась и слегла в постель. Берканьи в отчаянии, страх за жизнь любимой дочери, быть может, заставит его забыть неудачу, постигшую его агента. Моя подпись на протоколе также не особенно понравится ему, но теперь он не решится выказать мне своею неудовольствие… Однако мне пора идти! До свидания…
Затем Гарниш поцеловал руку баронессы и, дружески простившись с молодыми людьми, поспешно удалился.
VII. Последствия обыска
Баронесса и ее друзья не придавали особого значения таинственному обыску, который приписывали инициативе Берканьи и людей его партии. Но сам Бюлов, узнав о случившемся по возвращении в Кассель, отнесся к делу серьезнее. Он невольно вспомнил, что застал генерал-директора полиции в королевском кабинете, когда явился во дворец просить об отпуске, и, что король при этом многозначительно взглянул на Берканьи, на лице которого выразилось едва скрываемое удовольствие. Не ускользнула тогда от внимания Бюлова и та поспешность, с какой король изъявил согласие на его несвоевременную просьбу об отпуске. Теперь, взвесив все это, он пришел к убеждению, что попытка произвести обыск в его кабинете была сделана по повелению Иеронима и решена заранее.
Ласковый прием, оказанный ему королем по возвращении, еще более утвердил его в этой мысли, так как, очевидно, имел целью смягчить нанесенное ему оскорбление. Поэтому во время разговора с его величеством он вел себя крайне сдержанно и даже не упомянул о неудавшемся обыске.
Хотя Бюлов не чувствовал никакой злобы против добродушного короля, но решил не оставлять дела без последствий, так как враждебная партия не замедлила бы воспользоваться его уступчивостью для новых козней. Из опасения упустить удобный момент, он немедленно подал королю жалобу на генерал-директора полиции, который самовольно поручил своему агенту Вюрцу произвести обыск в его кабинете, вопреки всем правилам установленным в подобных случаях.
Иероним был поставлен в затруднительное положение, но дело получило такую огласку, что он не мог ни замять его, ни оставить без внимания, и после долгих совещаний с Берканьи решился передать его на рассмотрение государственного совета. Здесь начались оживленные прения. Противники Бюлова употребили все усилия, чтобы его жалоба оставлена была без последствий, и оправдывали поступок Берканьи с точки зрения тайной полиции, которая для достижения своих целей не всегда может быть разборчива в средствах. Друзья Бюлова, со своей стороны, не особенно энергично отстаивали его интересы, потому что им намекнули, что король не только знал о предполагаемом обыске, но даже разрешил его. Таким образом, вопрос об удовлетворении, поднятый Бюловом, мог кончиться ничем, если бы не вмешался Симеон, министр юстиции, который считал долгом чести заступиться за товарища:
— Я уверен, — сказал он, — что эта история произведет тяжелое и неприятное впечатление как на собравшихся депутатов, так и на все население нашего небольшого государства. Может ли быть что-либо возмутительнее того факта, что лучший из наших министров, деятельно заботившийся о благосостоянии страны, подвергается подозрению в тайных сношениях с нашими врагами! Недоброжелатели Бюлова не имеют даже гражданского мужества официально призвать его к ответу и выступить в качестве обвинителей. Я француз по происхождению, но смело ручаюсь за неподкупную честность моего товарища по службе, хотя не могу назвать его своим соотечественником. Насколько мне известно, все преступление Бюлова заключается в том, что, живя в немецкой Вестфалии, он игнорирует так называемую французскую партию, а эта из ненависти к нему хочет во что бы то ни стало обвинить его в политической неблагонадежности. Скажу словами Тацита: «Causa periculi non crimen ullum aut querela laesi cujusquam, sed gloria viri ac pessimum inimicorum genus». Кто после этого захочет быть министром в государстве, где семейная переписка может попасть в руки полицейских шпионов, которые бесцеремонно врываются в дом с уполномочием перерыть все бумаги, хотя бы в них заключались важнейшие государственные тайны!.. Во всяком случае виновники этой дерзкой попытки подвергнутся строгой ответственности! Император Наполеон не замедлит сделать запрос: в чем заключается преступление человека, которого он удостоил своей высокой милости?..