— Не ожидал я от тебя такого честолюбия, Лина! — удивился Герман. — У тебя мужской склад ума при любящем женском сердце, так что я окончательно убеждаюсь, что ты принадлежишь к тем избранным существам, которые совмещают в себе отличительные свойства обоих полов. Но чтобы ты не возгордилась этим преимуществом, я буду молить Юпитера восстановить равновесие: он разделит тебя на две половинки, и одну из них я возьму себе, потому что от моей будущей жены я требую только половину твоих достоинств, и тогда буду совсем счастлив с ней!
— Мне остается только благодарить тебя за любезность, — промолвила, улыбаясь, молодая женщина. — Но твоя мечта неосуществима: обе половинки моей особы вместе или порознь принадлежат Людвигу, и он никому не уступит их…
— А вот и он сам идет заявить об этом! — добавил со смехом Герман.
Гейстер вошел со шляпой в руке, и все вместе вышли на улицу. Здесь Герман простился со своими друзьями и пошел дальней дорогой, чтобы быть у Миллера не раньше восьми часов.
Он застал историка, окруженным книгами, перед ним лежали две толстые тетради со всевозможными выписками, которыми он пользовался для своих исторических работ. Герман, войдя в кабинет, остановился в смущении и пробормотал извинение, что явился не вовремя.
— Нет, пожалуйста, оставайтесь! — сказал Миллер, поспешно откладывая перо. — Сегодня я не чувствую ни малейшего желания заниматься, но сел за работу, потому что не знал, как убить время. Такова судьба нас, холостяков, когда наступит старость с ее немощами: день тянется за днем в печальном одиночестве! Никому нет дела до нас… Вот пожалуйте сюда, садитесь на этот диван, здесь вам будет удобнее…
Герман сел на указанное ему место. В эту минуту он мысленно упрекал себя, что до сих пор не объявил Миллеру о своих занятиях у министра финансов, и не знал, с чего начать неприятное для него объяснение. Но дело оказалось проще, чем он предполагал. Хотя Миллер и спросил его, как подвигаются его комментарии к «Пиру» Платона, но, не дожидаясь его ответа, начал длинное рассуждение о цивилизующем влиянии Греции для древнего мира. Таким образом Герман имел достаточно времени, чтобы обдумать свои слова, и, наконец, выждав удобную минуту, объяснил мотивы, побудившие его принять предложение Бюлова.
— Я только хотел испытать свои силы на новом пути, — продолжал Герман, — и не думаю отказываться от ученой деятельности. Одно не мешает другому. В Библии говорится, что «нельзя служить двум господам», но пока я и не думаю служить, а только учусь…
— Я не могу осуждать вас за это, — отвечал Миллер. — Мы переживаем такие смутные времена, что человек должен подготовить себя к самой разнообразной деятельности. С одной наукой далеко не пойдешь!.. Вот послушайте, что, между прочим, пишет мне мой друг Пертес!
Миллер взял со стола распечатанное письмо и начал читать:
«… У нас, немцев, никогда не было недостатка в широких мировых задачах; мы предавались науке ради самой науки. Разве не была Германия общей академией наук для Европы? Разве сделано было какое-либо открытие, изобретение, высказана новая идея, которые бы не были тотчас же усвоены и переработаны нами? Мы жили всегда общеевропейской жизнью. Но мы никогда не умели пользоваться нашими материальными и духовными богатствами, потому что недостаточно уметь думать, нужно уметь и действовать! Ученость, сама по себе, не мешает людям быть дураками!»…
— Что вы скажете на это? — спросил Миллер, задумчиво складывая письмо. — Вот я хотел совместить профессорскую и государственную деятельность в Майнце и Вене. Последняя не удалась мне — все находят это… Может быть, с вами будет иначе!..
Миллер положил руку на плечо Германа и продолжал взволнованным голосом:
— Но прежде всего, мой друг, вооружитесь мужеством; это важнее денег, славы, самой жизни! Никогда не изменяйте своим убеждениям… Служите правде, общему благу… Трусость приводит к самым печальным результатам! Я избегал всяких столкновений с властью из чувства самосохранения, больше всего дорожил жизнью, и ошибся в расчете. Вечная борьба и трепет за драгоценное существование настолько истощили мои силы, что в 57 лет я чувствую себя разбитым человеком и не знаю, доживу ли до следующего мая! Но моя смерть ничего не изменит и пройдет также бесследно, как и моя жизнь.