Сильный кашель прервал слова Миллера, он в изнеможении опустился на подушку дивана.
— Зачем вы говорите о смерти? — сказал Герман. — Неужели человек с таким обширным умом, как вы, с такими сведениями может считать себя негодным ни для какой деятельности, даже отказаться от всякой надежды на будущее. Мужество опять вернется к вам, если вы дадите волю своему перу. Вы способны воодушевить немецкую молодежь! Предусмотрительные люди ждут больших перемен в следующем, 1809 году…
— Против этого можно многое возразить, но я чувствую себя слишком утомленным, и мы поговорим об этом при следующем свидании… Но ни в каком случае я не позволю себе отговаривать вас от политической и общественной деятельности и, чтобы способствовать ей, дам вам рекомендательные письма моим друзьям — министру Симеону, члену государственного совета Лейсту, молодому Якову Гримму, подающему такие блестящие надежды, и другим. Если не ошибаюсь, вы посвящены в тайну гессенских и прусских отношений, но не забывайте, что безусловная опасность грозит тому, кто в делах этого рода поступает слишком самонадеянно или выказывает неуместную доверчивость к людям…
Герман собрался идти. Миллер ласково простился с ним и, пожимая руку, сказал:
— До свидания! Я пришлю вам обещанные рекомендательные письма… Не забудьте посетить Симеона, хотя он служит Наполеону, но это человек безусловно честный и непоколебимый в своих убеждениях. Только, пожалуйста, не передавайте ему нашего сегодняшнего разговора и вообще не упоминайте при нем о немецких патриотических стремлениях…
X. Непонятая любовь
На следующий день Миллер прислал обещанные рекомендательные письма, но Герман не мог тотчас воспользоваться ими, потому что все утро был занят делами, а после обеда получил записку от Лины, которая просила его немедленно зайти к ней.
Герман отправился к Гейстерам и по обыкновению застал Лину одну в приемной, потому что Гейстер в последнее время проводил все вечера у себя в кабинете под предлогом занятий.
— Я давно жду тебя, — сказала Лина, — мы отправимся вместе к госпоже Энгельгардт, которая хочет переговорить с тобой о каком-то важном деле…
С этими словами она надела шляпу и перчатки и, взяв под руку Германа, вышла вместе с ним.
Госпожа Энгельгардт приняла их в своей комнате и с некоторой торжественностью пригласила сесть. Сначала она завела речь о посторонних предметах, но так как разговор шел вяло, то она решилась приступить к делу. Вопрос касался депутата Натузиуса, который сватался к одной из ее дочерей.
— Это замечательно добрый и благовоспитанный человек! — добавила она. — Вчера, во время объяснения, он так прекрасно говорил о своей будущей семейной жизни, что я была тронута до слез.
Герман был в таком веселом расположении духа, что несмотря на все усилия не мог придать своему лицу серьезного выражения и, выслушав госпожу Энгельгардт, с улыбкой спросил, на которую из ее семи дочерей пал выбор Натузиуса?
Шутливый тон, с каким был сделан этот вопрос, оскорбил госпожу Энгельгардт, но она не выказала своего неудовольствия и продолжала тем же тоном:
— Вот по этому поводу я и хотела поговорить с вами, господин доктор! Ваш взгляд на супружество, который вы недавно высказали на вечере у Гейстеров, так понравился мне, что я решилась спросить у вас совета в данном случае. Натузиус, делая предложение одной из моих дочерей, не объяснил, которая из них особенно нравится ему, и предоставил нам решить этот вопрос. Но такое отношение к будущей жене доказывает, что с его стороны нет истинной любви, и на меня нашло сомнение…
— Следовательно, вы думаете, что подобное сватовство может привести к неудачному супружеству? — спросил Герман к немалому смущению госпожи Энгельгардт, которая начинала досадовать на его недогадливость.
— Быть может, Натузиус по каким-либо соображениям хочет предоставить другим женихам право первого выбора!.. — заметила Лина, чтобы вывести из затруднения свою приятельницу.
— Мне кажется, что тут действуют совсем другие мотивы! — возразил Герман. — Насколько я мог понять из намеков почтенного депутата, выбор вовсе не затрудняет его, но он считает себя слишком старым сравнительно с вашими дочерьми. К этому, вероятно, присоединилось опасение, чтобы не подумали, что он слишком ценит свое богатство и видное положение в свете, — и вот ему пришло в голову сделать предложение в такой форме.