В эту минуту в прихожей послышались шаги Гейстера, она встала, чтобы встретить его.
XI. Новые знакомые
Герман не спал всю ночь. Он усиленно думал о том, как ему лучше и честнее поступить относительно Гейстера, и не мог ничего решить. Утром ему подали письмо от Лины, в котором она умоляла его ничего не говорить ее мужу.
«…Я объяснилась с Людвигом, — писала она. — Он пришел тотчас после тебя и в самом веселом расположении духа. Пользуясь этим, я сообщила ему о нашем намерении отвлечь его тем или другим способом от его усиленных занятий и высказала по этому поводу, насколько он должен ценить твою дружбу к нему. Тут я убедилась, что совершенно напрасно вообразила себе, будто он недоволен нашими отношениями, и мне стало совестно, что я поторопилась высказать тебе мои опасения. Во всяком случае я не отказываюсь от моего плана. Ты должен жениться не ради нашего общего спокойствия, а для твоего личного счастья. Домашний очаг — единственное убежище от невзгод теперешнего бурного времени! Не думай, что так трудно найти невесту. Жаль только, что ты не замечаешь тех, которые любят тебя, как это случилось с тобой вчера… я говорю об Энгельгардтах! Помни, что сегодня воскресенье, и приходи к нам обедать вместе с моей матерью… Людвиг не совсем здоров, мы послали за доктором.
Твоя Лина».
Это письмо рассеяло мучительные сомнения Германа, и так как до обеда оставалось еще много времени, то он решил последовать совету Миллера и сделать визит министру юстиции Симеону, который занимал казенную квартиру в бывшем дворце курфюрста.
Симеон, прочитав рекомендательное письмо Миллера, велел слуге просить молодого человека в приемную.
— Очень рад познакомиться с вами, — сказал он, сделав несколько шагов навстречу Герману. — Рекомендации Миллера достаточно, чтобы я принял вас с особенным удовольствием. Позвольте представить вас моей жене! А вот ее дочь и моя падчерица, мадемуазель Люси Делагэ, а это мадемуазель Сесиль Геберти, племянница мадам Симеон, наша общая любимица — она приехала из Парижа и гостит у нас… А теперь, господин доктор, назовите вашу фамилию — Миллер написал так неразборчиво, что я не могу прочитать ее.
— Тейтлебен, ваше превосходительство, — ответил Герман.
— Тейтлебен, — повторил Симеон с видимым усилием, затем, обращаясь к дамам, сказал с улыбкой: — А вы, mes enfants, называйте его господин доктор — это почетный титул в Германии, но помните, что он docteur еп philosophic — pas medicin…
С этими словами он пригласил Германа сесть. В его манерах и осанке проглядывало спокойное сознание собственного достоинства. Он был во фраке и своим костюмом и напудренными волосами с косичкой напоминал юристов прежних времен, чему способствовала его изящная, худощавая фигура. Жена его была полная женщина с живыми движениями, смуглым цветом лица и зеленоватым оттенком глаз, что придавало ее лицу неприятное выражение.
Дочь ее была небольшого роста, бледная и невзрачная, но с замечательно красивыми глазами, которые кокетливо выглядывали из-под темных вьющихся волос.
Герман только мельком взглянул на нее, потому что все его внимание было поглощено мадемуазель Геберти, которая поразила его своей пикантной, своеобразной красотой и изяществом пропорциональной фигуры. Ее выразительное немного смуглое лицо было бледно и казалось утомленным, как бы от глубоких переживаний; но во взгляде прекрасных глаз ничего нельзя было прочесть, кроме гордого равнодушия.
Вначале дамы молча слушали разговор между Германом и хозяином дома, который сразу спросил его откуда он родом — и, получив ответ, продолжал:
— Значит, вы земляк Бюлова! Ваша родина, как и многие другие немецкие провинции, была некогда насильственно присоединена к Пруссии Фридрихом Великим; теперь все эти земли мало-помалу войдут в состав нашего Вестфальского государства, которое должно занять видное место среди европейских держав.
— Вы пророчите блестящую будущность новому Вестфальскому королевству, — сказал Герман, — но оно возникло так недавно, что едва ли можно сказать с уверенностью — оправдает ли те надежды, какие возлагаются на него! Для этого необходимо, чтобы, с одной стороны, Наполеон упрочил мир в Европе, а с другой — чтобы Иероним мудрым правлением обеспечил существование своего престола.
— Вы безусловно правы, — согласился Симеон, — но, что верно в теории, не всегда применимо на практике! Не так легко восстановить прочный мир в Европе, как полагают многие; для этого недостаточно одной воли Наполеона! Что касается второго указанного вами условия, то, мне кажется, что наши дела идут недурно. Все подданные Иеронима равны перед законом, все вероисповедания ограждены от каких-либо притеснений. Крепостное право уничтожено, каждый пользуется плодами своего труда, не отдавая заработанных денег господам, и вносит только установленную законом государственную подать. Даже народное образование, чему придают такое важное значение в Германии, поручено известному ученому, которого современники называют немецким Тацитом. Вы знаете его — это мой друг Миллер…