Разговор был прерван появлением изящно одетого молодого человека, который вошел совершенно неожиданно, но, увидя Германа, извинился перед хозяйкой дома, добавив, что был наверху, в комнатах мадемуазель Геберти, где надеялся увидеть дам.
— Доброе утро, папа Симеон! — сказал он, обращаясь к хозяину дома.
— Здравствуйте всеобщий кузен, — ответил Симсон. — Позвольте познакомить вас — кузен Маренвилль! А это господин доктор!.. Прочтите, кузен, письмо Миллера, вы увидите, что он пишет о молодом человеке…
Маренвилль прочитал письмо и, взглянув на Германа, сказал с лукавой улыбкой:
— Ма foi, мы знакомы с вами, господин доктор, или, вернее сказать, мне говорил о вас генерал-директор полиции. Ecoutez, mesdames! Этот плут Берканьи хотел воспользоваться неопытностью молодого человека и сделать из него тайного полицейского шпиона, но господин доктор догадался в чем дело и ловко выпутался из беды.
Герман был так удивлен, что в первую минуту не нашелся, что ответить.
Маренвилль, видя его смущение, продолжал тем же тоном:
— Берканьи не думает сердиться на вас, господин доктор, напротив, он почувствовал к вам уважение, потому что при всей своей раздражительности это вовсе не злопамятный человек. Разумеется, ему было досадно: он обещал королю сделать необыкновенные открытия и вместо этого должен был сознаться, что ошибся относительно ваших связей и готовности служить его целям…
— Теперь господин доктор поступил в министерство финансов, — сказал хозяин дома, — и можно надеяться, что он уже не будет иметь подобных столкновений, которые немыслимы с такими честными людьми, как Бюлов и его секретарь!
— Я слышал, что вы хотели прежде посвятить себя ученой деятельности, — сказал Маренвилль, обращаясь к Герману, — но если вы решились покинуть ее, то почему бы вам не сделаться дипломатом? Проницательность и изворотливый ум довольно редко встречаются у молодых немцев…
— При этом господин доктор прекрасно владеет французским языком! — заметил добродушно Симеон.
— Если нужна представительная наружность для лиц, служащих в посольстве, то в настоящем случае… — сказала госпожа Симеон и, не окончив фразы, бросила многозначительный взгляд на Германа.
— Не правда ли, — воскликнул Маренвилль, — такого ловкого и красивого молодого человека можно послать куда угодно!..
Смысл этих слов был понятен для одной госпожи Симсон, она засмеялась, но из боязни, что Герман может обидеться, сказала с любезной улыбкой:
— Секретарь короля пользуется всяким новым интересным знакомством для своих целей: он отыскивает способных людей, чтобы рекомендовать их королю и показать этим свою проницательность. Не придавайте особенного значения его любезности, он делает многое из тщеславия!
Герман, подобно большинству молодых людей, сам обладал немалой долей этого порока, хотя вообще чувствовал инстинктивное отвращение к лести и преувеличенным похвалам, которые поэтому не производили на него никакого впечатления. В то же время по своей доверчивости он не раз принимал за чистую монету то, что говорилось с определенной целью. Так и теперь, он не придал никакого значения двусмысленным улыбкам и намекам Маренвилля и госпожи Симеон и, считая весь разговор веселой французской болтовней, ответил в том же тоне:
— Если месье Маренвилль желает доказать свою проницательность, то я не советовал бы ему рекомендовать меня в дипломаты, потому что этим он окончательно подорвет свой кредит у короля. Вдобавок служба при посольстве считается привилегией нашего дворянства, и я не имею никакого желания состязаться с ним.
— Происхождение само по себе еще не дает права на занятие мест и должностей, — заметил Симеон, — все дело в способностях. Дворянство может кичиться своими рыцарскими доблестями; вестфальская конституция не предоставляет ему никаких особенных прав; оно пользуется уважением, насколько того заслуживает, и ничто не мешает ему служить примером для прочих сословий…