Маренвилль сел рядом с хозяйкой дома, и они начали разговаривать между собой вполголоса. Герман воспользовался этой минутой и стал прощаться.
Госпожа Симеон любезно пригласила его на свои soirees fixes.
— Обыкновенно мы принимаем по пятницам, но теперь только воскресенье, и так как мой муж и Маренвилль совсем овладели вами сегодня, господин доктор, то я приглашаю вас завтра вечером, запросто, к нам, в наше дамское общество, чтобы мы могли ближе познакомиться с вами. Я вижу по глазам Сесили, что она желает этого, так как находит, что вы, по своей любезности, составляете исключение среди немцев.
— Вы беспощадны, maman! — воскликнула Сесиль, слегка краснея.
Герман был поражен необыкновенно приятной интонацией голоса молодой девушки и с нетерпением ожидал, чтобы она опять заговорила.
— Вы никак не можете расстаться с вашими строгими нравственными принципами, мадемуазель Сесиль! — заметил Маренвилль с едва уловимой усмешкой. — Почему молодая девушка не может прямо сказать, если кто из нас нравится ей?
— Я также не нахожу в этом ничего предосудительного! — сказала госпожа Симеон. — Но Сесиль не разделяет нашего мнения. Оставим ее в покое!.. До свидания, господин доктор, — добавила она, отвечая на поклон Германа. — В следующий раз, когда вы явитесь к нам, прикажите прямо доложить мне; иначе вас проведут в кабинет моего мужа, и он засадит вас за шахматы.
Герман вышел из дома Симеона в несколько возбужденном состоянии. Хотя он не придавал большого значения светским любезностям, но общее впечатление было крайне приятное; ему оказали самый теплый прием, и он сам был доволен своими ответами и непринужденной манерой держать себя.
Вечер, проведенный им у Симеонов, окончательно убедил его в справедливости сделанного им наблюдения, что некоторые личности действуют парализующим образом на присутствующих, другие — наоборот. В этом отношении общество Сесили и Маренвилля повлияло особенно благотворно на него. Любимец короля понравился ему своей привлекательной наружностью и смелыми, свободными манерами. Он завидовал его беззаботной веселости и припомнил где-то прочитанную мысль, что житейская мудрость состоит в том, чтобы равнодушно относиться ко всякой перемене обстоятельств и ничему не придавать серьезного значения.
Совсем другое впечатление произвела на него Сесиль Геберти. Ему казалось, что с ней связана какая-то скрытая тайна и что все в одинаковой степени испытывают обаяние ее красоты. Она почти все время молчала и только по выражению глаз можно было видеть, что разговор интересует ее. Когда она встала и прошла по комнате, то его особенно поразила своеобразная грация ее походки. Образ Лины бледнел в присутствии красивой француженки; сравнивая их обеих, он живо чувствовал, что Сесиль не только нравится ему, но может очаровать его. Она была для него живой загадкой, которую он хотел разгадать, чтобы избавиться от неопределенного, но в то же время мучительного беспокойства.
Он решил не говорить Лине о том впечатлении, какое произвела на него таинственная красавица, из опасения, что она не поймет его и опять будет уговаривать жениться. Сознание, что он совершенно не знает ее с нравственной стороны, доставляло ему своего рода удовольствие. «Сесиль по своему общественному положению недоступна для меня, — думал он, — и я не женюсь до тех пор, пока не найду девушки, которая имела бы хотя половину достоинств моей Лины…»
XII. Дружеское предостережение
На свете бывают любимцы судьбы и горемыки, но это общеизвестное явление остается неразрешимой загадкой. Кто может сказать, почему поток жизни, текущий в силу вечных, неизменных законов, везде настигнет человека, обреченного на гибель, и тянет ко дну, а других людей, при всей их беззаботности, доносит до цели их желаний и раньше, нежели они предполагали? Принято это называть счастьем или случаем, который таким образом играет роль какого-то мифического существа, действующего произвольно.
Между тем, над этим вопросом стоило бы задуматься и сделать попытку исследовать его. Быть может, задатки счастья заключаются в прирожденных свойствах человека и высшем инстинкте, благодаря которому, он умеет приноровиться к условиям жизни и уловить моменты взлета и падения.
Герман сознавал, что многое дается ему легче, чем другим людям, и что он не столько обязан этим своим заслугам, сколько милости судьбы. Даже Луиза Рейхардт высказала ему это по поводу удачного завершения его истории с Берканьи. То же повторил, хотя в других выражениях, подполковник Эммерих, и укрепил его веру в собственное счастье. При этом условии люди смелее относятся к жизни, между тем как постоянное несчастье и неудачи ослабляют их волю и парализуют способности. Герман, рассчитывая всего более на благоприятную судьбу, испытывал такое душевное спокойствие, что не хотел нарушать его напрасными размышлениями.