Таким образом поездка в Голландию, придуманная Бюловом, чтобы удалить своего protege от опасности, могла привести к обратным результатам и вынудить его действовать с большей поспешностью.
Между тем Герман решил из вежливости сделать визиты обоим депутатам, с которыми ему предстояло ехать в Голландию. Выйдя с этой целью из своей комнаты, он встретил на лестнице еврея Зусмана, который по временам являлся к его хозяйке с разным товаром. Герман при случае охотно поддразнивал Зусмана, который принадлежал к ревностным приверженцам древнего закона, не стесняясь, бранил новые учреждения и пророчил им неизбежную гибель.
— Здравствуйте, Зусман, — сказал Герман. — Вы пришли кстати: не можете ли сообщить мне адрес банкира Якобсона?
— Разумеется, кто не знает адреса коммерц-советника Якобсона! — ответил Зусман со злобной усмешкой. — Это великий человек; он пользуется большим доверием брауншвейгского герцога и даже заслужил расположение Наполеона!.. Он живет в «Konigsstrasse», домов за шесть от его конторы…
— Я встречал Якобсона в обществе и даже однажды разговаривал с ним, — сказал Герман. — У него представительная наружность, но я не знаю, почему вы называете его «великим».
— Вы не хотите понять меня, господин доктор. Разве вам не известно, что Наполеон и Якобсон возвели Иеронима на престол? В прошлом декабре Якобсон дал новому королю два миллиона, чтобы расплатиться с парижскими долгами и приехать в Кассель. Иероним не забыл оказанной ему услуги и хочет назначить Якобсона президентом еврейской консистории, что должно радовать всех нас, потому что он достаточно выказал свою заботливость о сынах Израиля!..
Зусман произнес последние слова с иронической улыбкой.
— В каком отношении? — спросил Герман.
— Вас еще не было тогда в Касселе, господин доктор, — объяснил Зусман. — Это было в феврале нынешнего года. Сюда собрались разные еврейские депутации для подачи петиции королю, после чего было устроено пышное благодарственное празднество. Якобсон по этому поводу обратился к королю с речью и, между прочим, сделал такое заявление, что сыны Израиля считают своим долгом охранять священную особу его величества наравне с другими подданными и будут также нести военную службу, давать рекрутов в королевское войско. Так и случилось… Мой сын Лазарь попал в линейный полк, который будет отправлен в Испанию!
— По-видимому, Зусман, вы не особенно благодарны королю, что он предоставил вашим соотечественникам права гражданства, иначе воинская повинность не показалась бы вам такой тягостной.
— Права гражданства! — возразил еврей, презрительно пожимая плечами. — Да, если бы это было в другом месте, а не в королевстве, скроенном из разнородных частей, как наша Вестфалия. Теперь в моде одеяла из лоскутков, но какая в них прочность? В самом непродолжительном времени они разорвутся по швам; то же будет и с Вестфалией. Она распадется на куски, а мы обратимся опять в «жидов»; права наши будут отняты, но это не помешает им удержать в войске поставленных нами солдат… Мой бедный Лазарь! Его пошлют в Испанию, там он может попасть в руки инквизиции; его сожгут, как еврея, и я не буду даже иметь возможности похоронить его прах…
Герман в раздумье вышел на улицу. Слова еврея навели его на мысль о непрочности нового государства, с падением которого могли рухнуть все его мечты об устройстве дальнейшей жизни. Явное недоброжелательство, с каким Зусман относился к своему богатому соотечественнику, могло быть объяснено тем, что Якобсон как образованный человек восставал против бессмысленного фанатизма своих единоверцев и стремился к их религиозному и нравственному возрождению. Приверженцы древней веры, недовольные его образом мыслей, боялись, что он воспользуется своим званием президента еврейской консистории, чтобы отменить старые молитвы и ввести новые порядки. Герман придавал гораздо больше значения отзыву Бюлова, который считал Якобсона довольно тщеславным, но в то же время либеральным и гуманным человеком, всегда готовым помочь ближнему в беде, без различия вероисповедания.
Герман встретил банкира на крыльце, выходящим из дома, и хотел тотчас же удалиться. Но Якобсон настойчиво упросил его зайти к нему и принял в богато убранной гостиной. Это был человек лет сорока с уверенными манерами, которые явно показывали, что он знает себе цену и приписывает своим личным заслугам видное положение, занимаемое им в свете. По наружности он представлял собой чистокровный еврейский тип — с черными курчавыми волосами, правильным лицом, красивыми, выразительными глазами и грубыми очертаниями чувственного рта.