Было уже довольно поздно, когда гости простились с гостеприимными хозяевами, пожелав всякого благополучия обрученным.
Герман, провожая домой Лину Гейстер, заговорил с ней о Терезе.
— Вы, женщины, гораздо счастливее нас мужчин, — сказал он, — для вас замужество — конечная цель жизни, а мы должны составить себе положение в свете, избрать круг деятельности, и тогда уже получаем право думать о женитьбе. Какую тяжелую борьбу приходится нам переживать, пока достигнем этого момента, сколько соблазнов, напрасной траты чувств! Между тем сердце девушки остается нетронутым и заключает богатый запас любви, а тем более сердце такой девушки, как Тереза. Как она была мила сегодня! Я уверен, что она способна на глубокую, сильную привязанность, и что Натузиус будет счастлив с ней, каждый из нас может позавидовать ему.
Лина улыбнулась и после минутной нерешительно сказала:
— Тебе не пришлось бы завидовать Натузиусу, если бы ты был догадливее. Ты хвастаешься, что понял Терезу, и не заметил самого главного, что она влюбилась в тебя при первой же встрече на моем девичнике. Оскорбленная твоим невниманием, она мужественно поборола свое чувство и обратила его на достойного человека, который сумел лучше оценить ее, нежели ты.
Герман остановился и, взяв руку молодой женщины, проговорил взволнованным голосом:
— Неужели это правда, Лина?
Она высвободила руку и молча пошла вперед.
— Но теперь все кончилось, Лина? — сказал он, догнав ее. — Если бы я знал это раньше!.. Впрочем, все к лучшему; что мог я сделать в этом случае?.. Теперь я остался в стороне и ей легче было решиться. Но…
— Но в чем дело? Что ты хотел сказать, Герман?
— А вот что… Я очень благодарен тебе за сообщенное тобой о Терезе; этот случай ясно показал мне, что любовь девушки может остаться для нас тайной, если мы не вызовем ее на объяснение.
Он замолчал и задумался. Но она инстинктивно угадала его мысли своим любящим сердцем, которое более принадлежало ему, нежели он подозревал это.
— Если я не ошибаюсь, Герман, то твои слова относятся к Сесили и той любви, которая кроется в ее сердце!
— Как тебе пришло это в голову, Лина? — спросил он со смущением, которое было для нее красноречивее открытого признания.
— То, что ты говорил о Сесили было достаточно, чтобы понять тебя или, вернее сказать, ты настолько умалчивал о ней, что я могла догадаться, что происходит в твоей душе.
— Я ожидал, что ты придешь к такому заключению, и поэтому не говорил с тобой о Сесили. Говоря откровенно, племянница госпожи Симеон до сих пор интересовала меня, как милая, очаровательная загадка…
Герман увлекся занимавшей его темой и, не замечая, что Лина почти не слушает его, распространялся о достоинствах Геберти. В сердце молодой женщины происходила борьба самых различных ощущений. Сказанное ею только побудило его видеть в загадочной француженке то, чего он не заметил в Терезе; и теперь она упрекала себя, что так долго оставляла его в неведении. Она сознательно умалчивала о любви Терезы, и даже радовалась, что Герман не платит ей взаимностью, а теперь, быть может, будет еще хуже, и ей придется навсегда расстаться с ним. Чувство необъяснимого страха примешивалось к ее душевным страданиям и еще больше увеличивало их. Слезы подступали к глазам, она не решилась заговорить, чтобы не расплакаться. Но тем не менее ей хотелось во что бы то ни стало вызвать Германа на объяснение. Они уже свернули в улицу, где был ее дом, и Лина видела издали при лунном свете Людвига, который сидел у окна, ожидая ее возвращения.
Они прошли молча несколько шагов, наконец Лина овладела собой и сказала торопливо:
— Насколько я слышала, госпожа Симеон пользуется не особенно хорошей репутацией, и поэтому мне кажется сомнительным, что она держит свою племянницу вдали от общества… Она не стала бы прятать ее без основательной причины, а, напротив, гордилась бы такой родственницей и стала бы из тщеславия вывозить ее в свет. Не думай, пожалуйста, чтобы я имею что-либо против Сесили, которую ты так расхваливаешь. Но прошу об одном: дай мне честное слово, что ты не сделаешь никакого решительного шага до тех пор, пока я сама не увижу ее и не наведу о ней точных справок…
Герман в задумчивости молчал, и она сказала еще настойчивее:
— Я чувствую себя виновной перед тобой, Герман, и поэтому решаюсь вмешаться в это дело. Мне не следовало бы вовсе сообщать тебе о любви Терезы, но я не ожидала, что это может побудить тебя действовать, очертя голову. Кто не понял истинной любви, тот должен быть еще более осторожным, чтобы не ошибиться относительно обманчивой привязанности. Не упрямься, Герман! Я сделаю визит Сесили, предупреди ее об этом и уговори принять меня…