— Очень рада за вас! — сказала графиня Антония. — Мне не могли назвать фамилию третьего лица, посылаемого в Голландию. Только будьте настороже: если вы дорожите мнением друзей, желающих вам добра, то не добивайтесь слишком быстрого повышения при нашем дворе… Кстати, на днях я уезжаю из Касселя с королевой и воспользовалась этим предлогом, чтобы отказать моему домашнему шпиону Анжелике… До свидания!
Обер-гофмейстерина удалилась, ласково кивнув головой Герману, который, нагнав обоих депутатов у дверей гостиницы, договорился с ними заказать общий обед и в ожидании его решил сделать давно обещанный визит Лебрену.
Ему указали левый флигель дворца, где на дверях была прибита дощечка с крупной надписью: «Pigault-Lebren, lecteur de S. M. le Roi». Когда он постучал в дверь, раздался визгливый собачий лай и приятный женский голос сказал: «Enrez!»
Герман, войдя в комнату, остановился в смущении. Молодая женщина в полном neglige, лежа на диване, со смехом унимала лающую крысоловку и силилась зажать ей морду маленькой ручкой. Неожиданное появление красивого молодого человека в первую минуту лишило ее обычной самоуверенности. Она соскользнула с дивана, чтобы одеть туфли, но так как юбка едва доходила до колен и ноги оставались обнаженными, то она поспешно поджала их и прикрыла концом шали, в которую была укутана.
Все это она делала быстро и с такой грацией, что Герман уже без всякого стеснения извинился, что побеспокоил ее и спросил, может ли он видеть Лебрена?
Красавица снисходительно отнеслась к его извинениям и сказала, что Лебрена нет дома, и что он ушел на генеральную репетицию своей пьесы «Les rivauxe d’eux memes», которая пойдет сегодня вечером по случаю отъезда королевы.
— Следовательно, Лебрен в городе? — спросил Герман.
— Нет, он здесь; за нашим флигелем очень хороший театр. Прошу вас садиться, — сказала она, указывая на ближайший стул. — Подождите немного, Лебрен сейчас придет: театр в нескольких шагах от нас.
При этих словах Герман невольно вспомнил, что Лебрен рассказывал о какой-то прелестной Бабет, которая заведует его хозяйством и интересуется его пьесами и спросил: не имеет ли он удовольствие говорить с мадам Лебрен?
Этот вопрос поставил Бабет в немалое затруднение. Она выпрямилась на диване, придумывая ответ, при этом шаль как бы случайно соскользнула с ее полных плеч и в то же время выглянула обнаженная белая ножка. Смущенная улыбка исчезла с ее лица и темные глаза, с оттенком грусти, приняли плутоватое выражение:
— Нет, милостивый государь, — сказала она с легкой усмешкой, — старик Лебрен мой друг и покровитель!
— Прошу извинения за мою недогадливость. Лебрен с таким восторгом описывал мне тогда свою жизнь в «заколдованном» замке, как он выражался, что я мог бы сообразить, что, кроме красивой местности, здешняя жизнь имеет для него и другие привлекательные стороны.
— Мне остается только поблагодарить вас за любезность, — сказала она с кокетливой улыбкой. — Но почему вы не хотите сесть и подождать возвращения моего дяди?
Герман объяснил, что его ждут знакомые, и обещал зайти в другой раз.
— Но вы мне не сказали вашей фамилии, дядя, наверное пожелает знать, кто был у него с визитом.
— Моя фамилия довольно трудная, вы не запомните; если позволите, то я запишу ее…
Он подошел к открытому пюпитру, стоявшему у окна, и на листке бумаги записал свою фамилию, выразив при этом сожаление, что «не застал дома знаменитого Pigault-Lebren, дядю очаровательной племянницы».
Когда он подошел к Бабет, чтобы проститься с ней, она протянула ему руку и застенчиво сказала:
— Мне очень совестно, что я принимаю вас лежа, но в этом туалете я не могу встать с места. Жаль, что вы не хотите дождаться Лебрена. Приходите опять к нам и как можно скорее…
Герман хотел уйти, но в эту минуту он почувствовал, что нежная ручка красавицы судорожно сжимает его руку и как будто притягивает его к дивану. Он отскочил в испуге и поспешно удалился. Собака залилась ему вслед неумолкаемым лаем, а Бабет с гневом крикнула на нее:
— Куш, Бабиш! Замолчишь ли ты, несносная собачонка!
XVIII. Прощальный вечер
Отъезд депутатов в Голландию был назначен в среду утром, так что Герману оставалось всего два дня для устройства личных дел. Но он был в таком тревожном состоянии духа, что должен был сделать над собой усилие, чтобы заняться приготовлениями в дорогу, хотя ему предстояло только уложить кофр и нанести несколько прощальных визитов.