— Ни слова! Он пришел к нам в самом веселом настроении, но довольно поздно, когда уже собрались остальные гости, и тотчас же увлекся общим разговором. Только мимоходом сообщил он мне, что мадемуазель Сесиль изъявила согласие принять меня. На следующее утро он уехал…
Лина, занятая своими мыслями, говорила довольно рассеянно и тотчас же поднялась с места, когда хозяйка дома объявила ей, что ожидает визита Маренвилля. Она хотела избежать встречи с ним, но это не удалось ей, и они встретились на лестнице. Маренвилль почтительно поклонился и выразил сожаление, что опоздал на несколько минут.
— Мне тем досаднее на себя, — сказал он, — что я мог бы задержать вас хотя бы на несколько минут у госпожи Симеон, и знаете ли, каким способом? Я передал бы вам лестный отзыв его величества о Людвиге Гейстере. Надеюсь, что об этом вы позволяете мне говорить с вами, а после вашего ухода у нас был бы богатый сюжет для беседы с мадам Симеон, так как можно, не стесняясь, восхищаться красотой женщины в ее отсутствие.
Лина не привыкла к такой утонченной лести и в первую минуту не нашлась, что ответить, тем более что приятная наружность Маренвилля совершенно не соответствовала тому мнению, какое она составила о нем. Она недоверчиво улыбнулась и, напомнив ему, что госпожа Симеон ожидает его, стала спускаться с лестницы.
Вернувшись домой, она рассказала мужу о своем визите к госпоже Симеон и встрече с Маренвиллем.
— Знаешь ли, Людвиг, какое впечатление он произвел на меня сегодня? Я убеждена, что человек с такой привлекательной наружностью не может быть настолько дурен, как о нем говорят. Кто поручится, что в этом случае не играет роль людская зависть?
— Прекрасно, Лина! — возразил со смехом Гейстер. — Я вижу, что ты вполне поняла личность Маренвилля и даже являешься его защитницей. Ты ведь также дочь Евы: сделай одолжение, не протягивай руки к древу познания добра и зла, иначе мне придется высказать такие истины, которые будут неприятны тебе. Эти roues имеют редкий успех у женщин. Вы гонитесь за новизной, не хотите верить общественному мнению, вам нужно убедиться — действительно ли за приятной наружностью скрывается столько пошлости и пороков, как говорят другие.
— Ну вот, ты опять напал на свою любимую тему, — сказала Лина, немного задетая словами мужа, и чтобы переменить разговор, она опять подняла вопрос о таинственном письме. — Теперь, — сказала она, — можно отчасти объяснить, каким образом письмо попало в руки Германа; сама госпожа Симеон проговорилась, что он застал Сесиль в костюме пажа…
— Вероятно, в таком костюме она делает визиты королю. Это можно предположить не только по смыслу письма, но и по общему характеру придворных интриг. Ведь у нас в Касселе постоянный карнавал! Мы видим здесь самое разнородное общество людей, собравшихся со всех концов Европы, женщин, не признающих никаких нравственных принципов, для которых наслаждение составляет конечную цель жизни. Они милы, ловки, обходительны, искусно играют всевозможные роли, не хуже актрис par profession, и чтобы привязать к себе своих поклонников пускаются на все уловки…
— Ты прав, Людвиг, сама госпожа Симеон хвасталась, что ее племянница обладает редким сценическим талантом, что, вероятно, и обольстило нашего Германа. Но, быть может, костюм пажа показался ему подозрительным, и он, найдя письмо в ее комнате, потихоньку унес его. Вероятно, Сесиль заметила пропажу и заподозрила в этом Германа; иначе госпожа Симеон не стала бы расспрашивать меня, в каком расположении духа явился тогда к нам Герман…
— Разумеется, — ответил Гейстер, — но если даже Герман действительно унес письмо, то он едва ли мог прочитать его на улице, а затем забыл о нем среди веселого разговора и, вернувшись домой усталый и немного навеселе, тотчас лег спать. Таким образом, письмо осталось в кармане фрака, потому что если бы оно было прочитано им, то он или разорвал бы его, или взял бы с собой…
— Если так, то Герман никогда не узнает о злополучном письме! — сказала Лина. — По крайней мере он будет избавлен от того огорчения, что полюбил недостойную женщину и ошибся в ней.