Они были приглашены Бюловом на вечер, устроенный в честь их возвращения, на котором собрался небольшой круг лиц, близко знакомых между собой. Разговор шел о речи Миллера, недавно произнесенной им при закрытии рейхстага, и так как сам хозяин дома, не стесняясь, высказывал свое мнение, то гости следовали его примеру. Даже французский посланник на этот раз немного отступил от своей обычной осторожности.
— Я желал бы знать, барон, — сказал Якобсон, обращаясь к хозяину дома, — не поразила ли вас в речи Миллера его фраза о Наполеоне? Насколько я помню, он выразился следующим образом: «Тот, перед которым мир безмолвствует, потому что Господь предал мир в его руки»…
— Выражение Миллера, вероятно, показалось вам странным потому, что мир слишком много кричит о Наполеоне, — заметил министр финансов. — Но, быть может, фраза — «le monde se tait» имеет такой смысл, что «мир потворствует, покоряется Наполеону».
— Этому объяснению противоречит другое место той же речи, — возразил французский посланник. — Миллер говорит, между прочим, что народы германского племени только тогда вступают в новый фазис развития, когда им дан толчок извне, и, что время от времени для них необходимы потрясения, чтобы нарушить их покой и вывести из полусонного состояния. Следовательно, Миллер говорил о пробуждении, а не о покорности врагам. Только приверженцы курфюрста и прусский Тугендбунд, быть может, придумают, как согласовать противоречие между se taire и s’eveiller du sommeil, так как толкуют о том, что немцы должны молча поднять знамя восстания.
— Мне кажется, — заметил Герман, — что в речи Миллера нет никакого противоречия, потому что высказав мысль, что немцам необходим внешний толчок для развития их культуры, он добавил: император создал королевство из двадцати различных стран et lui a donne son frere! Очевидно Вестфалия, по его мнению, должна сделаться очагом высшей немецкой культуры.
— Вы забываете, что это французская колония с французскими учреждениями, законодательством и нравами! — заметил барон Рейнгард.
— Вестфалия, — сказал Бюлов, — представляет собою пункт, где приобретаемые нами выгоды не окупаются той опасностью, которая грозит нам, и где мнения людей и стремления партий диаметрально противоположны. Я допускаю, что в политике и военном деле мы можем брать уроки у Франции, но нравы наши и язык должны остаться вне всякого чуждого влияния.
— Вообще толчки извне едва ли могут иметь благотворные результаты, — сказал Якобсон. — Германия, благодаря своему положению между Францией и Россией, достаточно раздроблена; толчок извне может оказать то действие, о котором говорит Миллер: «De vingt provinces il a fait un Royaume» — или, другими словами, из множества немецких государств образуется единая французская империя.
— Ну, этого трудно ожидать, — возразил Натузиус, — но во всяком случае Наполеон окажет нам великую услугу, если данный им толчок будет настолько силен, что мы отрешимся от многих традиций, отживших свой век, и в нас проснется сознание нашей силы…
В это время баронесса Бюлов, окончив свои хозяйственные распоряжения, сделала знак Герману, чтобы он подошел к ней, и усадила его рядом с собою на диван, стоявший у противоположной стены. Она подробно расспросила его о путешествии, а затем, как бы мимоходом, заметила, что надеялась встретить его на вечере у Симеонов, хотя улыбка, сопровождавшая эти слова, ясно показывала, что, собственно, об этом ей и хотелось переговорить с ним.
Герман понял, к чему клонится разговор, и ответил с некоторым смущением:
— Я был у них с визитом, но они не пожелали принять меня. Быть может, вам известно почему, и вы из сострадания взяли на себя роль утешительницы?
— Уверяю вас, что мне ничего не известно, — возразила баронесса Бюлов. — Мой вопрос был вызван тем, что до вашего отъезда в Голландию вы часто проводили вечера у Симеонов.
— Простите, если я осмелюсь выразить сомнение относительно правдивости ваших слов, — сказал Герман. — Но я убежден, что вы знаете больше, нежели хотите сказать. Помните ли вы то утро, когда ваш супруг выразил свое неудовольствие по поводу моего знакомства с Маренвиллем? К счастью, дело разъяснилось, и он тогда сказал мне, чтобы я обращался к вам за советом относительно моих сердечных дел и что это избавит меня от серьезных неприятностей… Теперь я догадываюсь, что слова его относились к племяннице госпожи Симеон.