— Вот было бы хорошо, если бы нам удалось выдать ее замуж!
— Тогда скрываться будет нечего, и мы опять вызовем ее сюда, — возразила госпожа Симеон раздраженным тоном. — Кажется, об этом распространяться нечего!
— Значит нужно выехать во вторник? — спросил Лебрен, который был не особенно доволен предстоящим путешествием. — Но, говорят, Иероним возвращается в среду, он, вероятно, пожелает видеть Сесиль, чтобы проститься с нею…
— Королеву также ожидают в среду, следовательно, Иероним должен встретить ее величество. К тому же он простился с Сесилью в Ненндорфе и, нужно отдать ему должное, он выказал необыкновенную щедрость, как это всегда бывает с ним в тех случаях, когда имеется в виду новая привязанность.
Госпожа Симеон произнесла последние слова насмешливым тоном, потому что она слишком презирала Лебрена, чтобы выразить ему свое огорчение, и была осторожна, чтобы не сказать что-нибудь лишнее, зная, что он все может выболтать королю.
— Вы говорите, что у Иеронима новая привязанность? — спросил с живостью Лебрен.
Госпожа Симеон молчала, как бы обдумывая свой ответ, затем сказала серьезным тоном:
— Насколько я могла заметить, у Иеронима бывают роковые минуты, которые играют большую роль в его жизни. Вы знаете, до какой степени он был привязан к моей племяннице, страсть эта была во всей силе, когда он выписал ее в Ненндорф, и продолжалась до того утра или, вернее сказать, момента, когда красавица ворвалась неожиданно в комнату Сесили. Тут произошло как бы магическое превращение с сердцем короля. Он сразу охладел к Сесили и воспылал страстью к прелестной женщине, которая на секунду предстала перед ним в «милом смущении», хотя, конечно, трудно сказать, что она чувствовала тогда.
— Вы правы, мадам Симеон, я сам мог убедиться, какое значение имеют для короля известные минуты. Но объясните мне, пожалуйста, от кого узнали вы все эти подробности?
— От Маренвилля, который вчера прибыл в. Кассель, чтобы узнать какие празднества готовятся к приезду Иеронима. Кроме того, он хочет воспользоваться таким удобным случаем, чтобы предоставить его величеству возможность увидеть вблизи красавицу. Король сгорает от нетерпения познакомиться с ней и объясниться в любви. Гейстеру предстоит блестящая будущность, я заранее предсказываю это!
— Но каким образом Маренвилль решился сообщить все это вам, родной тетке Сесили?
— Я не вижу в этом ничего особенного. Письмо императора получено было в Ненндорфе вечером, в тот же день отношения короля с Сесилью были прерваны, и Маренвилль своим рассказом задел гордое и ревнивое сердце Сесили. Ей будет легче уехать отсюда!.. Кроме того, ему известно, что я была в постоянном страхе, что муж мой тем или другим путем узнает эту историю… Вы видите, Маренвилль понимает людей не хуже автора «L’enfant du carnaval».
— Если так, то a la bonne heure, Madame! — возразил Лебрен. — Но мне кажется, что вашей племяннице было бы еще приятнее выйти замуж за красивого доктора и остаться в Касселе, наперекор королю.
— Вы забываете приказание императора, которым нельзя пренебрегать! — сказала госпожа Симеон, поднимаясь с места. — Не говоря о том, что пропавшее письмо, наверное, в руках молодого человека, и на него нельзя рассчитывать, обстоятельства настолько переменились, что Иероним не станет заботиться о его повышении, а если у него не будет видного положения в свете, то нечего и желать этого брака. Allons, проводите меня до экипажа…
VII. Adieu, mademoiselle Cecile!
Между тем Герман достиг Левенбурга и, пройдя подъемный мост, вступил на вымощенный двор, окруженный строениями. В это время Натузиус с дамами выходил из дворцовой капеллы и собирался идти в арсенал, где была коллекция старинного оружия. Он был в наилучшем настроении и, взяв под руку Германа, остановил его посреди двора, чтобы указать ему на великолепную архитектуру дворца, построенного бывшим курфюрстом во вкусе XV века. В том же стиле были меблированы все комнаты верхнего этажа, не исключая кабинета, который по приказанию Иеронима остался в том виде, в каком был в момент бегства курфюрста. На подставке висел парик, и рядом на стульях лежали мундир с красными отворотами и длинный жилет с вышитыми золотыми и серебряными цветами. На письменном столе стоял прибор для письма, были раскинуты бумаги, которые также остались нетронутыми, начиная с листка с нацарапанными черточками и буквами, выведенными для пробы пера. Стены были обиты тем же пунцовым бархатом, как и вся мебель, того же цвета были и шелковые занавеси у двух маленьких окон. Шкафы, богато украшенные резьбой, довершали убранство кабинета.