— Это общее явление! — заметил барон Рейнгард. — Несчастный народ потерял веру в своих прежних властителей и видит, что они бессильны, унижены и проникнуты эгоистическими стремлениями. Появилась потребность действовать общими силами, проснулось патриотическое чувство. По крайней мере оно заметно усиливается среди интеллигенции и мало-помалу проникнет в народ…
Вошел Миллер. Французский посланник поспешно встал, чтобы встретить его.
— Здесь Луиза Рейхардт! — произнес он вполголоса, пожимая руку своему гостю. — Не упоминайте при ней о злополучном письме Штейна, чтобы не расстроить ее, тем более что она проводит последний вечер в Касселе!.. Не знаете ли вы чего-либо нового о предстоящей конвенции в Эрфурте? — добавил он вслух, когда Миллер, поздоровавшись со всеми, занял место около хозяйки дома.
— К сожалению, я ничего не могу сообщить вам, — ответил Миллер, — потому что в последние дни безвыходно сидел дома.
— Наш король также готовится к поездке в Эрфурт, — сказал Бюлов, — ожидают блистательного собрания. Но, если окажется слишком много владетельных особ, то, пожалуй, цена им понизиться вследствие конкуренции.
— Вот выражение, достойное министра финансов! — воскликнул со смехом барон Рейнгард. — Вы смотрите даже на коронованных особ со своей точки зрения и оцениваете их, как товар на рынке.
— Вероятно, Наполеоном в настоящем случае руководят высшие соображения, — заметил Миллер. — Чем больше соберется на этот съезд королей, герцогов, графов, баронов и знатных сановников, тем рельефнее выступят в глазах народов величественные фигуры двух императоров: Наполеона и Александра.
— Прекрасно, — отозвался Бюлов, — но я желал бы знать в чем будет заключаться эта конвенция? Коснется ли она одной Пруссии или всей Германии?
— Мне кажется, что дело ясно, — возразил с усмешкой французский посланник. — Наполеон решил подавить народное восстание в Испании и утвердить там на престоле своего брата. Естественно, что он желает обеспечить себя мирными сношениями на северо-востоке и заручиться дружбой русского императора.
— Разумеется, но весь вопрос в том, какими залогами дружбы они пожелают обменяться между собой? — спросил Бюлов. — Германия служит местом их rendez-vous, не пришлось бы ей поплатиться за такую честь!
Французский посланник молча пожал плечами.
— На это я могу ответить словами моего друга Генца, — сказал Миллер, — вот что он пишет мне: «После холода, смерти и французов, я всего больше ненавижу русских. Австрийцы возбуждают мое негодование, но когда я вижу, что северные варвары попирают их ногами, то моя немецкая душа глубоко возмущается этим, и я чувствую, что австрийцы мои братья…»
— Если вы хотите сказать, что положение Германии не завидное между этими двумя государствами, — возразил Бюлов, — то, разумеется, вы правы. Ей грозит не меньшая опасность со стороны русских…
Бюлов не успел досказать своей мысли, потому что в эту минуту вошел Герман с таким бледным и взволнованным лицом, что Луиза с испугом спросила: что с ним?
Он не ответил на ее вопрос и, торопливо поздоровавшись с дамами, обратился к Бюлову:
— Не известно ли вашему превосходительству, чье это распоряжение? Начальник отделения Гейстер уволен из министерства и назначен мировым судьей в Гомберг!..
Бюлов был настолько поражен этой неожиданной новостью, что ничего не ответил, и Герман продолжал более спокойным голосом:
— Я слышал это от самого Гейстера. Сегодня утром он пошел к Симеону просить об отпуске, который был давно обещан ему, и взамен этого получил приказ о назначении его в Гомберг. Куда переведут прежнего мирового судью Мартина, неизвестно. По-видимому, Симеон старался смягчить немилость короля и обнадежить Гейстера, но, что король разгневался на него, в этом не может быть никакого сомнения. Гейстер отправился домой, чтобы обдумать, под каким предлогом отказаться от своего назначения, но, прежде нежели он решился на что-либо, из Гомберга приехала неожиданно его жена, и ему пришлось изменить свое намерение. Она рассказала ему, что король удостоил ее визитом и объявил ей, что хочет сделать Гейстера дворцовым префектом в Ваберне. Молодая женщина наотрез отказалась от этой чести и избавила себя от непрошенных любезностей короля, заявив, что не хочет вступать в состязание со знатными дамами, которые добиваются этого места для мужей своих дочерей. Она добавила к этому, что больше всего желает для своего мужа спокойной должности вдали от двора, где бы он мог приносить пользу своему отечеству. На это король с неудовольствием ответил, что ее скромное желание будет исполнено. Разумеется, Гейстер, выслушав рассказ жены, решил принять место мирового судьи в Гомберге.