Что касается придворных новостей, то могу сообщить, что Морио вернулся из Неаполя и привез с собой орден Обеих Сицилий; кроме того, император перед отъездом из Эрфурта, прислал Иерониму два ордена Почетного легиона: один из них пожалован Бюлову, другой графу Буху. Затем всех занимает поспешный отъезд генерала Сала, который отправился с тайным поручением в Испанию. Рассказывают, что по этому поводу произошла бурная сцена между генералом и его супругой, которая неохотно последовала за ним…
О себе могу только сказать, моя дорогая Лина, что Бюлов опять намеревается хлопотать об определении меня на штатное место. Тут вопрос не в жалованьи, а в известном общественном положении, которое мне необходимо приобрести. Я считал бы себя бесконечно счастливым, если бы мне удалось приехать к вам с полковником Дернбергом, хотя бы на несколько часов, но это едва ли будет возможно. Твоя мать, Лина, и я надеемся, что вы сами приедете в Кассель по случаю празднеств, которые готовятся здесь к дню рождения короля. Она уже приготовила вам комнату, а я хочу бросить политику, службу и забыть, что существуют какие бы то ни было деловые бумаги, на все время, пока буду с вами, мои дорогие друзья, Лина и Людвиг. По слухам, празднества будут отличаться необыкновенной пышностью, а календарь предсказывает сухую, ясную погоду. Ожидаем вас с нетерпением.
Твой Герман».
Предсказание календаря относительно хорошей погоды оправдались вполне, но против всякого ожидания Гейстер остался в Гомберге, и Лина приехала одна к матери, 14 ноября, перед обедом.
После радостной встречи, она передала Герману извинения Людвига. Он ссылался на дела, но из ее слов оказалось, что не эта причина удержала его от поездки в Кассель. Министр Симеон предложил своему бывшему подчиненному подать прошение его величеству и обещал дать ему другое место, добавив, что король жалеет о своем опрометчивом поступке и можно надеяться, что все уладится к лучшему. После этого письма, Гейстер по приезде в Кассель должен был сделать визит министру и поблагодарить его за участие, но он считал это неудобным для себя, потому что ввиду нанесенной ему обиды не хотел идти ни на какие уступки. К тому же со времени переезда в Гомберг он окончательно погрузился в дела Гессенского союза и не хотел выехать из местности, где готовилось восстание. В случае успеха, он рассчитывал вернуться в Кассель одновременно с курфюрстом и занять там место, соответствующее его способностям.
— Мне кажется, — продолжала Лина, — что неудовлетворенное честолюбие привело Людвига к этому решению, хотя и прежде он принимал участие в Гессенском союзе, но не отдавался ему всей душой, как теперь. Он считает себя оскорбленным и не желает принять предложение министра, чтобы не быть ничем обязанным нынешнему правительству, а также из боязни возбудить к себе недоверие своих сообщников…
Герман слушал молча и с таким рассеянным видом, что Лина переменила тему разговора.
Теперь она опять была в доме матери, где все напоминало ей первые дни ее знакомства с Германом. Разлука еще более усилила их взаимную привязанность, но оба были настолько поглощены радостью свидания, что не замечали этого. Лина не испытывала более прежних терзаний, с тех пор как созналась мужу в своей любви к Герману, и он спокойно выслушал ее, не выказав ни малейшего недоверия или ревности. Это служило как бы оправданием ее чувства, и она еще более поддалась ему. В редкие минуты, когда у нее являлась смутная боязнь, что любовь может довести ее до падения, она давала себе слово следить за собой и быть сдержанной с Германом, но при этом, обыкновенно, успокаивала себя тем доводом, что Герман смотрит на нее, как на сестру, и ничего не чувствует к ней, кроме дружбы.
Но в этом она ошиблась. Герман понял, что любит ее не братской любовью еще тогда, когда писал ей первое письмо в Гомберг, ясно сознавал это и теперь и, слушая ее, думал о том, что только в ее присутствии он может быть счастлив. Ему невольно припомнился дуэт Гайдна, который он в последний раз пел с ней:
Когда госпожа Виттих вышла из комнаты, чтобы распорядиться по хозяйству, и оставила их наедине, он почувствовал такой прилив нежности к Лине, что должен был собрать всю силу воли, чтобы не заключить ее в объятия. Но эта минута томительной борьбы между сознанием долга и порывом страсти так болезненно отозвалась в его сердце, что ему стоило большого труда удержаться от слез. Он поспешно вскочил и почти выбежал из комнаты.