— Но чем объяснить такую болтливость со стороны начальника тайной полиции? — спросил Герман.
— Я приписываю это тому обстоятельству, — отвечал Бюлов, — что Берканьи всегда кичился доверием короля и подчас бывал слишком откровенен со своими подчиненными, которые не могут чувствовать к нему особой привязанности при его вспыльчивость: и крутом нраве. Но во всяком случае ему нечего ждать пощады от Иеронима, который решил соединить в лице Бонгара две должности: шефа жандармов и генерал-директора полиции. Когда король спросил по этому поводу мое мнение, то я предложил ему уничтожить самостоятельное существование полиции и подчинить ее министерству юстиции, заметив, что это избавило бы двор от шпионства и возбудило бы общую радость в стране, потому что все население относится крайне враждебно к тайной полиции. Король задумался и, немного погодя, ответил, что дело это слишком серьезное, чтобы сразу решить его…
Разумеется, после этого, — продолжал Бюлов, — мне ничего не оставалось, как заговорить о текущих делах, и я воспользовался этим, чтобы возобновить мой доклад о назначении господина доктора на должность инспектора. Король тотчас же вспомнил, что Берканьи восстал против предложенного мною кандидата и это ускорило дело. «Я уверен, — сказал он, — что вы, граф, лучше знаете людей, чем Берканьи: он хотел превратить этого молодого человека в литературного шпиона, а вы сделаете из него полезного „inspecteur des economats“. Маренвилль хвалит его!» После этих слов, король подписал поданную мною бумагу, так что нужно выполнить еще некоторые формальности, и вы можете вступить в свою новую должность, господин доктор…
Герман сердечно поблагодарил Бюлова за неизменную заботу о его судьбе.
— В данном случае вы должны благодарить короля, — заметил Бюлов. — У него, безусловно, доброе сердце, но он обладает также всеми слабостями добрых людей. Когда на него находит порыв великодушия, то он не может ограничиться одним каким-либо делом, и его тогда легко эксплуатировать. Я уже собирался уходить, когда он остановил меня вопросом: видел ли я двух коней, подаренных ему императором? Я ответил отрицательно, и он сказал: «Это дивные лошади, одна из них неаполитанская, другая чистокровная арабская, но так как у меня слишком много верховых лошадей, то я подарил вчера моего вороного полковнику Дернбергу. Он отличный наездник и вообще славный малый, преданный мне, а вам граф презентую моего серого коня в яблоках из варварийских владений, вы недавно любовались им!..» Мне ничего не оставалось, как только поблагодарить его. «Знаете ли, что я придумал, — сказал при этом король, — на днях приедет в Кассель владетельный епископ Корвей; как вам известно, он не из числа апостолов, готовых проповедовать Евангелие среди дикарей, но зато не пропустит ни одного леса, чтобы не поохотиться на оленей и кабанов. В первый раз, как мы отправимся с ним на охоту, я предложу ему сесть на мою новую неаполитанскую лошадь, присланную императором. Он крепко сидит на седле и под конец справится с ней, но потешно будет видеть, как с его головы слетит треуголка, которую он всегда носит на охоте»…
Бюлов улыбнулся при мысли, что вестфальского короля может забавлять подобное.
— Значит, тебя можно поздравить с приобретением лошади! — сказала графиня.
— Разумеется, если император подарил лошадь королю, то его министр может также принять от него подарок.
— В таком случае, — решила она, — «inspecteur des economats» должен последовать твоему примеру, Ганс, если ты решишься подарить ему твою мекленбургскую верховую лошадь. Ему пора завести свое хозяйство; если Лина не может выйти за него замуж, то он найдет себе другую Лину — или Иду.