При этих словах молодая женщина заметно побледнела.
— Что с тобой, Лина? Можно ли так поддаваться игре фантазии! — сказал Герман, взяв ее похолодевшую руку.
Она с улыбкой взглянула на него, затем печально опустила голову. В глубине души она ясно сознавала, что это не игра фантазии, а с ней случилось то, что бывает с самыми благородными людьми под влиянием страсти. Она мысленно задала себе вопрос: кого из двух — Германа или Людвига — она согласилась бы потерять, если бы ей предоставлен был выбор?
— Оставим этот разговор, Герман! — сказала она, вставая с места. — Он слишком тяжел для меня: благодаря этому безумному предприятию мне придется испытать еще немало огорчений и горьких минут…
Она открыла дверь в кухню и спросила:
— Не знаешь, мама, приехал экипаж или нет?
— Только что приехал! — ответила мать, которая была занята приготовлением обеда.
— Неужели, Лина, ты уедешь сегодня в Гомберг? — спросил Герман.
— Да, это необходимо! Я и без того осталась долее, нежели предполагала. Завтра Людвиг выедет ко мне навстречу.
— Подожди немного, я приготовил тебе подарок!
Он пошел в свою комнату и принес красиво написанную тетрадь.
— Это «Пир» Платона, переведенный мной, — сказал он.
Лина была тронута его вниманием:
— Какой ты милый, Герман, нельзя было придумать лучшего подарка! Тебе, вероятно, пришлось долго сидеть за этим. Не правда ли?
Она протянула ему руку в знак благодарности.
— Это было для меня хорошее время, Лина! Мне все казалось, что ты сидишь передо мной, и я мог повторять слова дуэта: «С тобою жизнь для меня блаженство!..»
— Зачем ты говоришь это, Герман?! — прервала она в смущении и, чтобы он не видел выражения ее лица, прижалась к его плечу.
Герман не мог долее владеть собой и в безумном порыве охватил ее обеими руками, покрывая поцелуями ее лицо и шею. Наконец она вырвалась из его объятий и сказала раздраженным голосом:
— Я никогда не подам тебе больше руки, Герман… Ты отравил лучшую минуту моей жизни.
— Ты права, Лина, — ответил он печально. — Это случилось помимо моей воли и против моих убеждений! Прости меня, не подавай мне больше руки — только теперь в знак прощения, позволь пожать ее в последний раз.
— Хорошо, — сказала она, протягивая ему руку. — Но дай мне слово, что ничего подобного не случится впредь! Быть может, мы имеем право любить друг друга, потому что это не в нашей власти, но я никогда не буду принадлежать тебе, и наша любовь должна остаться платонической… Заверни свою рукопись, я пойду к матери.
Герман начал машинально заворачивать свою тетрадь в бумагу. Вошла Лина с матерью и простилась с ним. Он проводил ее до экипажа и поспешно ушел в свою комнату, чтобы избежать беседы со словоохотливой хозяйкой. Он чувствовал себя глубоко виноватым перед Людвигом; и никогда еще разлука с Линой не была так тяжела для него, как теперь; ее слова, что «она никогда не будет принадлежать ему», болезненно отзывались в его сердце.
VIII. Вступление в новую должность
Герман не мог долго предаваться грустным размышлениям, потому что для него началась новая жизнь, и ему пришлось вступить в отношения с незнакомыми людьми.
Он должен был явиться к своему новому начальнику, барону Конинксу. Это был человек средних лет, привлекательной наружности, прекрасно образованный, но любитель удовольствий, считавший наслаждение первой задачей своей жизни. Узнав о назначении нового инспектора, который должен был также исполнять должность секретаря при его особе, он тотчас же навел о нем подробные справки у Бюлова, так как прежде, всего хотел приобрести усердного и неутомимого работника. Это было для него тем необходимее, что при своем рассеянном образе жизни он не мог посвящать много времени делам. Он любил прогуливаться по улицам без определенной цели, болтать с дамами и ухаживать за ними. Вечером его можно было всегда встретить в обществе, и если он не получал особых приглашений, то отправлялся в какой-нибудь ресторан или в «Cafe au laid», где обыкновенно собиралась холостяцкая компания.
Благоприятный отзыв Бюлова был важен для Германа в том отношении, что барон Конинкс сразу уверовал в хорошие способности и трудолюбие нового инспектора и встретил его самым дружелюбным образом. К тому же личность Германа произвела на него такое приятное впечатление, что при следующем свидании он обошелся с ним, как с товарищем, и под разными предлогами сдал ему на руки целый ворох дел. Герман усердно принялся за исполнение своих обязанностей, но вскоре должен был убедиться, к своему немалому огорчению, что в течение нескольких месяцев его служба будет исключительно состоять из канцелярских занятий и что ему придется отложить до весны какие бы то ни было поездки по должности.