Миллер остановился, видимо, взволнованный, затем, как бы отвечая на собственные мысли, продолжал:
— У Вольфрадта на первом плане интересы Брауншвейга. Бюлов всей душою предан Пруссии, хотя можно поручиться, что ни тот, ни другой не нарушат данной присяги и будут честно исполнять возложенные на них обязанности. Они трудятся с верой в будущее и в ожидании того времени, когда Вестфальское королевство, составленное из разрозненных кусков, снова распадется. В противоположном лагере мы видим Морио и Ле-Камю, которые стоят во главе французской партии, но оба зависят от императора и руководствуются его указаниями. Что касается честного Симеона, то он не принадлежит ни к той, ни к другой партии, и едва ли не более всех предан Иерониму, охотно скрывает его слабости и старается доставить ему случаи блеснуть великодушием. Все это я говорю вам, молодой человек, потому что вы наравне с другими увлекаетесь патриотическими стремлениями. Но все придет в свое время! Будьте осторожны!.. Не упускайте из виду, что это революционное движение, что всего более пугает меня и не дает покоя. Я не питаю никаких надежд и поэтому дошел до полного отчаяния!
— Мне кажется, — возразил Герман, — что вы лично, как представитель науки находитесь в лучших условиях, чем кто-либо. Король также, как и вы, желает просвещения страны, и вам, вероятно, удастся отстоять университеты. Вы могли бы быть самым счастливым из наших сановников, потому что ваша деятельность не противоречит вашим убеждениям…
— Не это одно терзает меня, — возразил Миллер. — Помимо патриотических стремлений и науки есть целый мир. Что предстоит ему? Я внимательно следил за ходом совещаний в Эрфурте. Самое имя Наполеона приводит меня в смущение; вам известно, как я высоко ценил его. Но теперь мое доверие к нему окончательно подорвано и, если Иероним закроет университеты, то жизнь потеряет для меня всякий интерес. Конечно, мне, как историку, следовало предвидеть, что если человек в 29 лет успеет пресытиться славой, то от него нечего ждать добра! Мир во власти этого демона, но кто поручится, что люди, пережив эти страшные времена, не вернутся к своим прежним, отжившим формам… Однако до свидания! В этом доме живет профессор Эйхгорн, я обещал зайти к нему. Желаю вам всякого благополучия! A propos! Придерживаетесь ли вы совета, который я дал вам при нашем последнем свидании?
— Да, по возможности!.. — ответил уклончиво Герман, невольно краснея при мысли, что далеко не всегда соблюдал мудрый совет Миллера: не говорить лишнего, в особенности при посторонних людях.
IX. Зимние удовольствия
Разговор с Миллером оставил в Германе тяжелое впечатление. Почтенный историк, перед умом которого он преклонялся, с недоверием относился к прусско-гессенскому движению и не ожидал от него никаких результатов. Его страх за будущее невольно передался Герману, который по своему характеру был склонен к созерцательной жизни и не мог сочувствовать разрушительной деятельности. «Быть может, — рассуждал он про себя, — слова Миллера оправдаются, и люди после ниспосланных на них бед опять вернутся к прежним отжившим формам. Но в таком случае, зачем стремиться к насильственным переменам? Не лучше ли предоставить Вестфалию ее неизбежной судьбе: при первом более или менее сильном толчке она распадется на свои составные части…»
Размышления Германа были прерваны приближением королевского охотничьего поезда. Иероним ехал верхом в сопровождении блестящей свиты; из его спутников особенно выделялся красивый высокий господин с типичной внешностью католического прелата и bon vivant’a. Это был Фердинанд фон Люнинг Оствиг, владетельный епископ Корвей, он был в полном охотничьем наряде, в высоких сапогах со шпорами, и только своеобразная треугольная шапочка отличала его от остальных придворных. Епископ принадлежал к числу верных приверженцев короля и часто появлялся при веселом вестфальском дворе, который вполне соответствовал его вкусам.