— Таким образом, — сказал он, — 31 октября, вечером, маршал Мортье со своим авангардом подошел к одним воротам нашей столицы, а голландский король к другим, так что курфюрсту предстояло или вступить в Рейнский союз, или увидеть страну, занятую неприятелем. Тогда он решил для блага преданных ему гессенцев спасти свою особу и, нарядившись в штатское платье, как-то выбрался из города вместе с наследным принцем, и нашел убежище у своей сестры, настоятельницы монастыря.
— Бегство курфюрста вызвало сильный ропот в армии, — сказал один из присутствовавших молодых людей. — Напрасно считают нас, гессенцев, такими покорными! В это время никто не поручился бы, что спокойствие может продолжаться.
— Однако спокойствие не было нарушено! — заметил с усмешкой барон Рефельд.
— Не совсем… Если бы вы видели, что происходило следующим утром на королевском плацу! Солдаты открыто высказывали свое неудовольствие, когда им пришлось сложить оружие, а храбрый майор Миллер с проклятием сломал свою шпагу, затем отправился к вновь назначенному губернатору Лагранжу и поступил на французскую службу.
— Назначение такого человека, как Лагранж, весьма знаменательно: вероятно, имели в виду захватить прославленные сокровища курфюрста, но я надеюсь, что несмотря на поспешное бегство он не бросил их на произвол судьбы, как это сделал со своими солдатами.
— К счастью, значительная часть богатств спасена, но все-таки осталось довольно много ценных вещей. Все, что было в арсенале, перенесено в Майнц, а лучшие произведения искусства, картины Клода Лоррена, Рембрандта, Поттера и другие вывезены из галереи и отправлены в Париж…
— Что за сброд занял тогда Кассель! — сказал старый гессенец, заметно охмелевший. — Тут были бретонцы в деревянных башмаках, провансальцы в соломенных шляпах, и всю эту дрянь обмундировали с ног до головы за наш счет!
— Если не ошибаюсь, то в некоторых местах были возмущения? — спросил барон. — До нас доходили слухи…
— Да, военный постой был слишком тягостен для местного населения; из гессенцев формировали батальоны. Восставшие крестьяне забирали, где могли, оружие, выбрали какого-то Услара себе в предводители и произвели беспорядки. Лагранж вызвал войска из Майнца, сам курфюрст из своего уединения отдал приказ мятежникам сложить оружие. Нескольких отправили на поселение, других казнили, и спокойствие было восстановлено!..
В эту минуту дверь отворилась, и в комнату вошел вестфальский штаб-офицер.
— Миллер, это вы! — воскликнуло несколько голосов. — Как мы рады видеть вас!
Гостю тотчас же подали стул и пригласили сесть.
— Какие у вас серьезные и торжественные физиономии! — заметил Миллер. — Никто не скажет, глядя на вас, что здесь свадебная пирушка…
— Мы толковали о печальной судьбе нашей родины, вспоминали прошлое, — ответил Шмерфельд. — А тут вы явились, полковник, также неожиданно, как привидение!
Миллер грустно улыбнулся.
— Я пришел проститься с вами, друзья, и, к счастью, увидел здесь всех вас! Мне отдан приказ двинуться с войском в Испанию… император торопит нас, так как еще не вся Европа у ног его…
— В Испанию? — удивились некоторые из присутствующих.
— Испанцы восстали! — заметил с пафосом барон Рефельд. — Оттуда через Пиренеи благородная нация подаст руку помощи нашему угнетенному отечеству. Господа, я предлагаю тост за освобождение Германии!
При этих словах, неуместных в присутствии офицера в вестфальском мундире, Миллер поставил стакан на стол, глаза его с видимым недоверием остановились на незнакомом человеке, затем он вопросительно взглянул на своих друзей.
Шмерфельд счел нужным вмешаться:
— Простите, господин Миллер, мы забыли представить вам барона Рефельда: он прусский землевладелец, рекомендованный мне с наилучшей стороны, и при этом веселый собеседник, почему я и привел его с собой.
— К несчастью, для первого знакомства, я предложил не совсем ловкий тост, господин полковник, — сказал барон Рефельд, — но это случается иногда со мной. Я хотел выказать свой патриотизм, и вышло некстати, впрочем, что толковать о политике при таком прекрасном chambertin! А теперь на прощание с храбрым воином выпьем за его здоровье немецкого рейнвейна и чокнемся с ним.
Тост этот встретил общее сочувствие, все взялись за стаканы, но разговор не клеился, лица стариков казались озабоченными. Миллер чокался с друзьями, но не предлагал сам никаких тостов, наконец, он поднялся с места и стал прощаться, на глаза его навернулись слезы. Он поспешно вышел из комнаты в сопровождении своих друзей.