Тем не менее мысль о заказанной работе не покидала его. Однажды, вернувшись с прогулки, он сделал еще одну и такую же напрасную попытку взяться за перо и решил, что ему, собственно, не достает материала. Он вспомнил о приглашении барона Рефельда, который, по-видимому, имел обширный круг знакомых, и у него явилась надежда получить от него необходимые сведения.
Барон занимал комфортабельную квартиру вблизи городских ворот. В тот вечер, когда его посетил Герман, он сидел на балконе с длинной трубкой в руках и казался в наилучшем расположении духа. Перед ним на столе были разбросаны бумаги и множество только что полученных распечатанных писем. Он радушно встретил молодого гостя, предложил сесть и велел подать вина.
— Очень рад, что вы наконец посетили меня, — сказал он, пожимая еще раз руку Герману. — Мне уже приходило в голову, что в тот вечер вы почувствовали ко мне антипатию и потому не являетесь. Меня считают многие чудаком, и это имеет свою хорошую сторону… Здесь, на балконе, мы можем говорить, не стесняясь. В Касселе стены имеют уши, но тут перед нами только старые липы, которые не выдадут нас; моих милых соседей также остерегаться нечего, они сами так боятся тайной полиции, что даже между собой говорят шепотом. Я только вчера вернулся в город. Мне удалось познакомиться с некоторыми из окрестных помещиков — какие у них прекрасные леса! Непременно зимой буду охотиться там, если только меня не погонят отсюда!.. Кассель не дает никакого понятия о том, что происходит в остальной стране! В резиденции короля царят роскошь и веселье, а кругом стонет народ и общее недовольство… Как вам жилось это время? Много ли у вас знакомых? Что слышали нового?
Герман ответил, что в последнее время вел довольно уединенную жизнь, а затем, как бы случайно, завел разговор на занимавшую его тему.
Барон рассмеялся.
— Я не ошибся, — сказал он, — молодой человек с таким умом и образованием, как вы, не может относиться безучастно к великим стремлениям и задачам нового времени. Но имеете ли вы о них надлежащее представление? Я сообщу вам некоторые вещи, так как рассчитываю на вашу скромность и честность…
С этими словами барон пристально посмотрел на Германа, но так как открытое, добродушное лицо юноши не представляло ничего подозрительного, то он продолжал:
— Вы мне сказали тогда, что ничего не слыхали о Тугендбунде, речах Фихте и патриотическом движении в Пруссии… Насколько мне известно, Тугендбунд только что начинает возникать и уже возбуждает сильное беспокойство французов. Между тем существование этого союза не составляет тайны, и прусский король открыто утвердил его. Союз добродетели учреждается якобы с нравственно-научными целями, чтобы восполнить потерю земель и денег поднятием духовных сил народа. По-видимому, можно было рассчитывать, что такое предприятие, которое должно облегчить бедствия войны и уменьшить общую нужду, не покажется французам предосудительным и они не увидят в нем заговора. Но вышло наоборот. Они убеждены, что существуют какие-то тайные параграфы, которых, быть может, не знает сам король, что готовится народное восстание, как в Испании, а Тугендбунд учреждается с тайной целью освободить Германию от французского ига.
Герман захотел узнать имена основателей и членов союза. Барон назвал ему некоторых лиц, которых он знал лично.
— Имена наиболее уважаемых и знаменитых людей должны остаться неизвестными, — продолжал барон. — Хотя им принадлежит самая деятельная и влиятельная роль в союзе, но по своему общественному положению они не могут открыто объявить себя его членами.
— Я вполне понимаю, — сказал Герман, — насколько таинственность и сплоченность Союза, его цели и даже сами имена главных участников должны воодушевлять единомышленников по всей Германии. Это такая могучая духовная сила, с которой мы смело можем выступить против военной силы наших врагов!
— Разумеется! — воскликнул с живостью барон Рефельд, предлагая Герману тост за процветание Тугендбунда. — Это воодушевление уже сказалось в речах нашего великого учителя Фихте, и вы видите, что, несмотря на громадное число его слушателей из всех сословий, не нашлось ни одного предателя, который бы огласил содержание его речей.