— Он говорил их прошлую зиму? — спросил Герман.
— Скажите лучше — он громил ими! — сказал Рефельд. — заметьте в то самое время, когда французы заняли Берлин; нередко слова оратора были заглушаемы барабанами проходивших мимо академии полков. Все слушатели были поражены смелостью Фихте. Но, разумеется, трон Наполеона не пал от его речей, как некогда стены Иерихона, а скорее можно было ожидать, что французы направят свои пули против немецкой философии.
— Речи Фихте еще не напечатаны?
— Нет, — отвечал барон, — но они ходят по рукам в рукописи. Некоторые из них присланы мне, я укажу вам на лучшие места, прочитайте…
С этими словами он достал из своих бумаг небольшую мелко исписанную тетрадь и подал Герману, который с жадностью принялся за чтение. Через несколько минут он воскликнул с восторгом:
— Какие высокие идеи! Что за глубина мысли!.. Надеюсь, барон, вы позволите мне прочитать их целиком!
— Вы можете взять с собой эту тетрадь, хотя я сам еще не дочитал ее, но вы должны возвратить ее мне, как можно скорее. Завтра у меня без того пропадет целый день, так как нужно ответить на полученные письма, а ночью едет посланец. Барон запнулся и торопливо добавил: — Возьмите тетрадь, но постарайтесь скорее прочитать ее.
Герман поблагодарил и собрался уходить.
— Все это, конечно, мысли философа-идеалиста, — сказал барон, — но они могут быть плодотворны среди угнетенного народа и при наличии такого союза, как Тугендбунд. Если идея Фихте справедлива, что каждый народ имеет законное, самой природой данное ему право «на самобытное существование, без вмешательства и посягательства со стороны какого-либо другого, чуждого ему народа», то из этого мы можем сделать прямой вывод, что восстание против иноземного владычества составляет обязанность нации!
Герман ушел под впечатлением последних слов барона. В липовой аллее, по которой ему пришлось идти, уже становилось темно, из соседних садов веяло вечерней сыростью и чувствовался сильный запах сирени и цветущих кустарников, где-то вдали пел соловей.
Герман встретил множество гуляющих, но против своего обыкновения не обратил на них никакого внимания и, вернувшись домой, тотчас принялся за чтение принесенной тетради. Из нее выпали листки, написанные той же рукой, с весьма важными заметками относительно некоторых тайных предприятий в Пруссии и Северной Германии; тут был и список участвующих лиц; это были большей частью люди известные, занимающие видное общественное положение. Не подлежало сомнению, что листки попали случайно в тетрадь, и что Рефельд при всем своем доверии к Герману не мог с намерением отдать их в его руки.
До своего визита к барону Герман был убежден, что остановка в работе происходит от недостатка материала, а на следующее утро, когда он сел за письменный стол, то пришел в смущение от избытка его. Он был в восторге от речей Фихте, а также от всего, что сообщил ему барон; перед ним открылся новый, неведомый мир, который возбуждал в нем глубокий интерес. В то же время он чувствовал какое-то неопределенное беспокойство, в котором не мог дать себе отчета, но при своем простодушии и высоком мнении, какое составилось у него о личности Берканьи, мысль о предательстве не приходила ему в голову. Его также затрудняла форма сочинения. Нужно было представить не ученую работу, а деловое донесение, для которого требовались особые приемы. Когда он обдумал общий план работы и взвесил все данные, бывшие в его распоряжении, многое оказалось не подходящим. По временам им овладевала робость, которую он не мог уяснить себе и приписывал ее недостатку своего развития и писательского таланта.
Недовольный собой, он несколько раз бросал перо, вскакивал с места и решался немедленно идти к Берканьи, чтобы отказаться от работы. Но его остановила мысль, что во всяком деле труден первый шаг и что вопрос чести представить заказанную работу, за которую он вперед получил гонорар. Теперь ему стало ясно, что он ни в коем случае не должен исчерпать весь материал в одном донесении, а составить целый ряд их, и решил на этот раз ограничиться одним общим обзором. Идеи Фихте, изложенные в его речах, представляли богатый источник для умозаключений о немецкой национальности и народном образовании. Затем, чтобы исполнить требование Берканьи относительно фактических данных, Герман перечислил наиболее влиятельных немецких писателей, с особенным уважением отозвался о Гейнрихе Стеффенсе и, упомянув о его сочинении «Идея университетов», добавил, что это настольная книга студентов. У него в голове осталось только общее впечатление от книги, так как он давно читал ее и совершенно забыл многие подробности, которые должны были показаться предосудительными французам и восстановить их против автора.