Герман переписал начисто свое сочинение и, вложив в конверт, отправил в главное полицейское бюро. Теперь у него отлегло от сердца, он с удовольствием потер руки:
— Быть может, Берканьи найдет сообщаемые мной сведения недостаточными, — сказал он себе, — но нельзя упрекнуть меня, что я писал на скорую руку и необдуманно.
XIV. Новые знакомые
Герман, окончив дело, которое так тяготило его, находился в самом благодушном состоянии духа, у него даже явилось некоторое самодовольство относительно исполненной им работы, которую он находил теперь вполне удовлетворительной. Одиночество казалось ему томительным, он хотел видеть людей и сожалел, что в этот вечер не может идти на урок; Людвиг Гейстер и Лина еще не возвратились в город, а к Рейхардтам ему идти не хотелось. В последнее время он чувствовал себя неловко, когда оставался наедине с Луизой, и он объяснял это невозможностью быть вполне откровенным с ней.
Наступило воскресенье. Был ясный майский день, Герман, выйдя на улицу, последовал за нарядной толпой, которая направлялась к городским воротам. Едва сделал он несколько шагов, как услышал вдали звуки военной музыки и невольно ускорил шаги. Это был Шомбургский сад, усердно посещаемый публикой средней руки, для которой общественные сады составляли тогда единственное доступное увеселение. Но в те беспокойные времена приходилось довольствоваться немногим и не быть особенно взыскательным как относительно общественных увеселений, так и всего уклада домашней жизни. Роскошь и веселье господствовали только при дворе. Тогдашний Кассель, хотя и служил резиденцией короля, но в нем не было еще красивых зданий, возникших в последние десятилетия. Небольшой город, достаточный для прежнего населения, теперь с трудом мог вместить многочисленный придворный штат, различные правительственные учреждения, сильный гарнизон и целую толпу нищенствующего праздного люда, нахлынувшего с разных сторон.
Герману еще ни разу не приходилось бывать в Шомбургском саду. Он был теперь переполнен народом: тут были бюргеры со своими семьями, приказчики, ремесленники, модистки, мелкие чиновники, унтер-офицеры и т. п. Около буфета теснилась публика, постоянно слышались два языка со всевозможными оттенками местных наречий. Также различны были и деньги, бросаемые на прилавок: тут были и французские франки, и пятифранковики, и монеты многочисленных немецких государств. Сидевшая за буфетом хозяйка быстро меняла деньги, подавала сдачу и опускала полученное в стоявшую около нее глиняную вазу.
Герман, пробравшись с трудом сквозь толпу, наполнявшую залу, подошел к окну, из которого открывался вид на большую дорогу и поляну, зеленевшую на откосе холма. У подножия его виднелся сад с раскинутыми в нем небольшими палатками. Герман подумал, что это, вероятно, какой-нибудь семейный праздник, на который собралось многочисленное общество, и поэтому обратился к стоявшему около него молодому человеку с вопросом: кто владелец сада?
— Разве вы не знаете, господин доктор, что это новый ресторан «Sans-Souci»?
— Я слышал о нем, — отвечал Герман, — но не знал, где он находится.
— Он устроен совершенно на новый лад и открыт одним берлинцем по фамилии Дюфрен, который некогда служил в министерстве финансов. «Sans-Souci» сделался сразу модным местом, так как им овладела наша знать. Пойдемте туда, вам понравится! Вот сейчас вышла генеральша Сала, вероятно, она не встретила того, кого хотела видеть! Вы знаете ее?
Герман ответил, что был раз с визитом у генеральши.
Молодой человек улыбнулся.
— Это ловкая женщина, — сказал он, — теперь ей всего желательнее выдать дочь за графа Фюрстенштейна, и она старается устранить все, что может помешать ей в достижении этой цели.
— Что представляет собой мадемуазель Сала?
— Это холодная девушка, с отсутствием воображения, с ограниченным умом и образованием и вдобавок расчетливая до скупости…
Герман старался припомнить: видел ли он где-нибудь этого молодого человека, который обращался с ним, как со старым знакомым. На вид ему казалось не более двадцати лет, он был худощав, с неприятным выражением глаз, следами оспы на лице и весьма приличными манерами.