— Действительно, — сказал Герман, — до сих пор она мало интересовала меня, и причина этого вполне понятна. Отец мой, прусский уроженец, слишком любил французский язык и литературу, чтобы сделаться врагом французов. В семейном кругу он никогда не говорил о политике, так что друзья считали его совершенно индифферентным к ней. Затем науки, которыми я занимался: философия, древняя литература, а равно поэзия и музыка — не имеют ничего общего с политикой. Но в последнее время ход политических событий начинает все более и более занимать меня, внутренняя сила национальных идей Германии и патриотизм, воодушевляющий ее представителей, получают особенное значение ввиду военного преобладания французов. Духовное единение обеих наций или, так сказать, слияние двух враждебных элементов может совершиться только на научной почве и привести к важным последствиям…
Рейнгард спокойно выслушал своего собеседника:
— Это настолько же возможно, как утишить бурные морские волны, полив на них масло, хотя древние твердо верили в непреложность этого средства; философ также может попытаться остановить всемирную революцию пропагандой научных истин! В конце концов он может только утешить себя старой поговоркой: «Oleum et operam perdidi». Но простите, господин доктор, я должен оставить вас, вот идет Лефевр! Мне необходимо переговорить с ним…
С этими словами барон Рейнгард сделал несколько шагов навстречу красивому молодому человеку в изящном дорожном платье и пожал ему руку. Разговор их нельзя было расслышать, потому что они говорили шепотом.
— Это секретарь посольства, — объяснила баронесса Герману, — он сопровождал короля в его путешествии и теперь сообщит моему мужу точные сведения о времени возвращения его величества. Но вот они идут сюда!
— Его величество прибудет сегодня вечером! — объявил барон по-французски, обращаясь к жене. Она протянула руку Лефевру, тот почтительно поцеловал ее.
— Нам пора домой, — сказал барон, — становится сыро. — Затем, обращаясь к Герману, он, приветливо пожал ему руку со словами: — Доброго вечера, надеюсь — до свидания, господин доктор!
XV. Летучая мышь
Лефевр вел подробный дневник путешествия короля, по которому доверенный чиновник министерства должен был составить донесение и отправить Наполеону, за подписью посланника. Барон Рейнгард поблагодарил секретаря посольства за добросовестное исполнение возложенного на него поручения и обещал, со своей стороны, дать о нем наилучший отзыв императору.
Лефевра ушел. Посланник сел к письменному столу, чтобы исполнить свое обещание. Доклад его уже был написан заранее, ему оставалось только сообщить Наполеону, что король Жером, желая сделать сюрприз супруге, отменил свой торжественный въезд и явится в Кассель запросто, верхом, в сопровождении нескольких человек свиты. В заключение барон хотел просить императора о пожаловании Лефевру ордена Почетного легиона за оказанные им услуги, но не находил нужным упоминать о назначении молодого человека на какую-нибудь высшую должность, так как не желал расстаться с ним.
Лефевр был образованный, благовоспитанный юноша из хорошей семьи, он знал основательно французскую историю и литературу, но имел довольно смутное понятие о положении дел в Германии и немецких нравах. Вследствие этого секретарь посольства, которому, вероятно, было поручено следить за самим посланником, был в полной зависимости от последнего и обращался к его помощи во всех затруднительных случаях. Это было тем удобнее для Рейнгарда, что французская партия в Касселе неблагосклонно относилась к нему, так как ее стремления и цели шли вразрез с его честным образом мыслей и действий, и она только ждала случая, чтобы расставить ему сети. Барон Рейнгард не любил Наполеона и, будучи немцем в душе, невольно сочувствовал стремлению своих соотечественников освободиться от чужеземного ига. От его внимания не ускользнуло, что в Пруссии и Гессене начинается какое-то политическое движение, которое может быть небезопасным для французов и вестфальского правительства. Но о чем, собственно, он считал нужным донести императору в качестве французского посланника и о чем умалчивал, было делом его совести и чести; и в этом сказывался его тонкий ум дипломата и широкий взгляд великодушного и образованного гражданина.
В этот вечер щекотливое положение, занимаемое бароном в Касселе, представлялось ему в особенно мрачных красках. Он с тоской думал о будущем и не раз, положив перо, предавался своим невеселым размышлениям. Уже наступили сумерки, когда он окончил свой доклад и вышел в гостиную, чтобы провести остаток вечера с семьей.