Едва успел он сесть в кресло, как слуга доложил о приходе какого-то посетителя, который не хотел сказать своей фамилии.
Рейнгард вернулся в кабинет. Перед его письменным столом стоял человек в шинели и почтительно поклонился ему.
— Добрый вечер, месье Саванье! — сказал барон по-французски. — Вижу по вашему лицу, что вы явились ко мне с важным известием. Но, пожалуйста, снимите ваше серое одеяние, вы имеете в нем вид летучей мыши.
Саванье снял шинель, затем таинственно и торопливо начал свой доклад, как он это всегда делал в тех случаях, когда имел сообщить нечто важное.
— Да, господин барон, я пришел к вам с важным известием. Мы напали на след Тугендбунда и различных прусских тайн!
— Я не понимаю вас, месье Саванье, говорите яснее.
— Другими словами, господин Берканьи отыскал молодого ученого из прежней Пруссии, который, по-видимому, посвящен во многое и будет делать нам письменные донесения. Вот копия первого донесения, представленного им в наше бюро, но генерал-директор нашел, что оно недостаточно подробно, и потому велел возвратить обратно господину доктору его работу вместе со списком весьма сбивчивых вопросов, на которые он должен немедленно ответить.
— Почему сбивчивых? — спросил Рейнгард, который слушал докладчика с напряженным вниманием.
— Потому что молодой ученый не догадывается и не должен знать, какое назначение имеют его донесения. Я не знаю, какую благовидную цель придумал Берканьи, чтобы заставить простака приняться за это дело! Но одно несомненно, что генерал-директор, судя по его лицу, сгорает от нетерпения сообщить королю о сделанных открытиях и даже самому императору, но, разумеется, помимо вас, так как рассчитывает на большую награду. Простите, господин барон, что эта копия написана так неразборчиво! Мне пришлось писать украдкой и второпях… Берканьи дал мне оригинал всего на несколько минут.
— А кто этот молодой человек? — спросил Рейнгард.
— Доктор Герман Тейтлебен, рекомендованный капельмейстером Рейхардтом. Но так как у нас капельмейстер на дурном счету, вследствие своих отношений с Пруссией, то Берканьи велел пригласить господина доктора к себе, чтобы лично переговорить с ним.
Посланник взял бумагу из рук Саванье и подошел к стоявшей в углу этажерке, чтобы скрыть свое смущение, затем, овладев собой, спросил равнодушным тоном:
— Молодой человек, вероятно, не устоял против подкупа?
— Нет, господин барон, я убежден, что тут дело не в подкупе, а его попросту обманули. Это какой-то мечтатель и даже, пожалуй, фантазер, не знаю, как назвать его, а Берканьи долго жил в иезуитском монастыре… Остальное можно себе легко представить!.. Мне кажется, что молодой человек сделался полицейским шпионом, сам не подозревая этого…
— И вы думаете, Саванье, что этот господин ответит чистосердечно на предложенные ему вопросы?
— Не вижу причины, почему ему ответить иначе! Вопросы сделаны в самых умеренных и даже сбивчивых выражениях, как я имел честь докладывать вам. Он не найдет в них ничего особенного при своей наивности.
— Вы тотчас доставите мне его ответы, как только они будут получены. Я рассчитываю на вас, Саванье!
Волнение, с каким посланник произнес последние слова, ясно доказывало, какое значение он придает сообщенным известиям, и Саванье, довольный произведенным впечатлением, продолжал:
— Постараюсь исполнить ваше приказание, господин барон. Император, как известно, ждет с большим нетерпением этого открытия… Но, со своей стороны, могу ли я рассчитывать на ваше великодушие!..
При этих словах Саванье отвесил низкий поклон. Посланник презрительно взглянул на него.
— Будьте покойны, — сказал он, — ваши услуги будут оценены на вес золота!
— Бесконечно благодарен, господин барон! Но позвольте заявить вам, что мое величайшее желание поскорее уехать отсюда: я занимаю здесь положение, которое не соответствует ни моему происхождению, ни характеру и даже, до известной степени, моим способностям. Вдобавок генерал-директор с каждым днем становится раздражительнее, и мне приходится страдать от того. Как будто моя вина, что его супруга едет из Парижа… Он все упорнее отстаивает французские интересы в Вестфалии и с ненавистью относится к немецкой партии, особенно к Бюлову и, насколько я мог заметить, роет ему яму…
— Весьма возможно! — сказал Рейнгард. — Но Бюлов в большой милости у короля, да и сам император высоко ценит его! Однако, до свидания, месье Саванье! Еще раз благодарю вас…