— Не знаю, насколько это будет удобно, — заметила Луиза, — вы сами сказали, что Берканьи требует самых точных показаний о некоторых лицах, как, например, о моем зяте Стефенсе…
— Неужели у Германа не хватит ума сказать, что он не знаком с ними? — возразила баронесса.
— Разумеется, это не так трудно! — сказал Рейнгард, обращаясь к Луизе. — Вероятно, вам говорила жена, что молодой человек очень понравился мне. Даже эта неприятная история, которая случилась с ним, говорит в его пользу: на подобное увлечение способен только идеалист с самыми благородными стремлениями. Я не теряю надежды, что все это послужит ему хорошим уроком для будущего; но все-таки он наделал нам немало хлопот, и необходимо принять меры, чтобы устранить последствия его неосторожности. Хотя Тугендбунд не составляет тайны, и король открыто покровительствует ему, но французы убеждены, что добродушный Фридрих-Вильгельм не знает его настоящих целей. Наполеон недоверчиво относится к Пруссии и вообще ко всей Германии. Вот и теперь, по поводу событий в Испании, мне пришлось в одном из моих донесений высказать такой взгляд, что в более северных странах, где бедная природа едва вознаграждает человека за его тяжелый труд, всякий политический переворот грозит народу не только временным расстройством, но и долгой нуждой. Отсюда я шаг за шагом старался убедить императора, что в Германии немыслимо такое патриотическое воодушевление, которое создало народную войну в Испании, и что здесь он может быть уверен в прочности своей власти. Но, разумеется, мне только отчасти удалось рассеять опасения Наполеона; хотя он убежден в безошибочности моих политических взглядов, но не верит, чтобы я, немец по происхождению, мог быть искренно предан интересам Франции. Поэтому я должен быть постоянно настороже, так как окружен его шпионами, и я ничем не гарантирован против ложных доносов, особенно со стороны Берканьи, который хочет выдвинуться этим путем.
— Неужели вы в самом деле думаете, барон, что немцы не способны на патриотическое воодушевление! Я не разделяю этого взгляда и уверена, что рано или поздно Германия также восстанет против своих утеснителей; мы прогоним этих чужеземцев, и с оружием в руках возвратим себе свободу и прежнее самобытное существование!
— Я сам желаю этого не менее вас, моя дорогая фрейлейн, потому что несчастная Германия разорена вконец. Повсеместное опустошение, военные постои, все эти реквизиции, контрибуции и, наконец, алчность Наполеона и его сподручников лишают народ всякой возможности заниматься торговлей, промышленностью, даже земледелием. Мы находимся в самом постыдном, унизительном положении, и только сила меча может воскресить и облагородить нас, спасти от нравственного растления. Национальная война была бы для нас спасением, заставила бы немцев отрешиться от узкого эгоизма, пробудив в них сознание, что такая борьба требует тяжелых жертв. Но я глубоко убежден, что для этого нужно много времени, всякая поспешность может погубить дело. Немцы нескоро могут решиться на что-нибудь, так что приходится подчас жалеть, что нашим соотечественникам недостает некоторых свойств французского характера…
— Ты, кажется, начинаешь проповедовать ту же философию, что и наш юный полицейский шпион, — заметила со смехом жена посланника. — Из твоих слов можно вывести заключение, что ты также желаешь объединения обеих наций, их взаимодействия и прочего.
— По моему убеждению, — сказала Луиза, — мы прежде всего должны стремиться к самопознанию, это одно может заставить нас понять требования времени…
— Вы смотрите слишком серьезно на вещи, моя милая Луиза, — возразила баронесса. — Перед нами разыгрывается грандиозная трагикомедия, но мы еще далеки до того момента, когда можно предвидеть развязку, здесь, в Касселе, ничто не мешает нам спокойно ожидать ее…
— Да, если бы эта трагикомедия не касалась так близко нашей родины, — сказала Луиза, — мы могли бы оставаться безучастными зрителями!.. Однако мне пора идти, завтра я сообщу вам о результате моих переговоров с Германом.