— Остановитесь! — прервала его с живостью Луиза. — Не произносите никаких клятв и не делайте никаких безумных предположений! Не хотите ли вы призвать к суду начальника полиции или вызвать его на дуэль? Вы забываете, что он имеет власть арестовать вас во всякое время, обвинив вас в сношениях с Пруссией; вы же сами дали ему такие опрометчивые указания, что ему нетрудно будет воспользоваться ими. Успокойтесь и будьте рассудительны! Как вы думаете: не лежит ли на вас прямая обязанность спасти тех, которым грозит серьезная опасность из-за вашей опрометчивости.
— Но что могу я сделать? — спросил Герман, беспокойно расхаживая взад и вперед по комнате.
— Прежде всего, не приходите в отчаяние и не падайте духом; мы не теряем надежды выпутать вас из этой неприятной истории. Простите, я была беспощадна относительно вас, но не могла поступить иначе! Вы помните, я предостерегала вас, просила быть осторожным с Берканьи, а вы решились на такой важный шаг, не сообщив об этом ни мне, ни моему отцу. Такое недоверие оскорбительно для ваших друзей!
— Могу ли я не доверять вам, моя дорогая Луиза! — проговорил он, глубоко тронутый, взяв ее за обе руки. — Тут не может быть и речи о недоверии, я благоговею, преклоняюсь перед вами, но у вас свое горе, и я не хотел занимать вас своими личными делами. Кроме того, я дал слово Берканьи!..
Луиза невольно улыбнулась.
— Какой вы мечтатель! — сказала она. — Вам необходимо познакомиться с действительной жизнью, чтобы не играть глупой роли среди плутов. Вместо того чтобы сердиться на Берканьи, поймите, в каком ложном положении находится этот человек среди нас. Французы не могут доверять нации, которая терпит от них всякие преследования, покрыта позором и доведена ими до последнего разорения. Они опасаются мести, и не без основания! Естественно, что при этих условиях они стараются прямыми и косвенными путями выведать о том, что может рано или поздно повести к их гибели, если ими не будут приняты своевременно известные меры. Но перейдем к делу: необходимо тотчас же уничтожить ваше первое донесение, чтобы эта опасная бумага не попала опять в руки наших врагов.
— Это легко исполнить, потому что бумага возвращена мне! Но что должен я сделать с деньгами, полученными от Берканьи? Они мучат меня, как горький упрек, и я с величайшим удовольствием уничтожил бы их или бросил в лицо этому негодяю!
— Вы не должны делать этого, потому что погубите и себя, и других. Я передам вам совет опытного человека, и настоятельно требую от вас, чтобы вы в точности исполнили его. Вы говорили, что уважаете меня, теперь докажите это делом и безусловно слушайтесь меня…
— Вы правы, — горько усмехнулся Герман, — возьмите под свою опеку человека, который мог так глупо попасть в подобную ловушку! Я стыжусь своей наивности.
— Напрасно! — сказала Луиза, ласково положив руку ему на плечо. — В доказательство моего полного доверия к вам, я открою вам одну тайну, но, предварительно, вы должны сказать мне, что хотели ответить на вопрос Берканьи относительно автора книги «Наполеон Бонапарт и французский народ»?
— Я хотел написать, что мне не известны ни сама книга, ни имя ее автора.
— Автор этой книги — мой отец! — сказала Луиза едва слышным шепотом.
Герман побледнел его била нервная дрожь.
— Только теперь, — сказал он, — мне стало вполне понятно, в какую пропасть я мог попасть по своей неосмотрительности. Вопрос был так ловко поставлен, что если бы мне был известен автор этой книги, то я гордился бы возможностью назвать его. Одна мысль, что я мог сделаться предателем вашего отца, приводит меня в ужас: мог ли я существовать после этого! Я должен на коленях благодарить вас, Луиза…
В это время с лестницы послышался голос Рейхардта, который звал дочь.
— Сию минуту, иду! — отозвалась Луиза, затем, обращаясь, к Герману, торопливо добавила: — До свидания! Я не задерживаю вас, идите домой и уничтожьте ваше злополучное донесение, а потом возвращайтесь сюда, мы пойдем смотреть иллюминацию. Вы будете моим кавалером, и мы поговорим о вашем дальнейшем плане действий. Отец ждет меня. Прощайте!
С этими словами они расстались.
IV. За городом
Иллюминация погасла, затих уличный шум и город погрузился в полумрак весенней ночи. На следующий день, рано утром, Герман переезжал верхом мост через Фульду, миновав городские ворота, он направился по дороге в Мельзунген. Восходящее солнце ярко освещало верхушки деревьев и зеленеющую долину, под его теплыми лучами редел серебристо-белый туман, окутывавший западные склоны гор. Деревья и изгороди были еще покрыты росой, воздух был настолько свеж, что Герман плотнее укутался в свой плащ. Восточный ветер доносил до него смолистый запах молодых листьев, роскошный вид весенней пробуждавшейся природы успокоительно действовал на его сердце, взволнованное тяжелыми впечатлениями вчерашнего вечера. Хорошее расположение духа опять вернулось к нему, он дружелюбно ответил на поклон проходивших мимо рабочих и запел первую пришедшую ему на память песню.