Когда Герман соскочил с лошади, то молодые супруги уже стояли на крыльце и встретили его с распростертыми объятиями.
— Как это мило с твоей стороны, — сказала Лина, — что ты вздумал провести с нами остаток мая! Видишь ли, я не забыла, что мы пили на «Bruderschaft», и говорю тебе «ты», как брату!
— Иначе и не может быть, если ты не хочешь платить штраф. Теперь весь вопрос в том, осталось ли у моих друзей от их медового месяца немного меду на мою долю? — спросил с улыбкой Герман.
— Разумеется! — воскликнула Лина. — Кроме того, я тебя угощу настоящим медом, потому что здесь у Людвига своя пасека. Теперь идите в дом завтракать; обед еще не так скоро будет готов — нужно сделать лишнее блюдо для неожиданного гостя.
— Какой у тебя здоровый вид, моя дорогая сестра! — заметил Герман. — Должно быть, деревенский воздух тебе в пользу! Я не могу сказать этого о Людвиге…
— Немудрено, — сказала она, — Людвиг почти не выходит из своего кабинета, не знаю, что они высиживают там.
Гейстер бросил недовольный взгляд на свою жену, который, видимо, смутил ее, она поспешно удалилась, из боязни услышать какое-нибудь резкое замечание.
Слуга взял лошадь Германа и повел ее в конюшню.
— Я удивляюсь, как мог ты доехать так быстро на этом Росинанте! — сказал Гейстер. — Должно быть, ты не жалел хлыста или, чего доброго, не гнались ли за вами волки?
— Нет, — отвечал Герман с принужденно улыбнулся. — Вчера вечером мне пришло в голову навестить вас, я велел привести себе лошадь…
— И взял первую попавшуюся! — добавил Гейстер. — Ну, а теперь пойдем в комнаты, ты, вероятно, устал.
Молодые супруги занимали простой сельский домик, но настолько уютный и комфортабельный, что сюда можно было с удовольствием возвращаться с прогулки в хорошую погоду и даже оставаться в нем целый день, когда лил дождь в горах и долинах. Комнаты были высокие и просторные. Нижний этаж был занят кабинетом, залой и столовой, наверху расположены были спальни, одну из них отвели Герману.
— Теперь расскажи мне об иллюминации, — сказала Лина, когда они сели к столу, на котором был подан завтрак. — Вчера вечером, я несколько раз выходила из дома в надежде увидеть на небе отблеск огней, но, конечно, этого не могло быть, потому что отсюда до Касселя восемь часов езды…
— Не стоит почти говорить об этой иллюминации! — отвечал Герман. — Много было потрачено на нее денег, но все вышло как-то натянуто и неостроумно, а лжи и притворства было вдоволь. Улицы были переполнены народом, раздавались громкие приветствия королю и королеве, во французских ресторанах и кафе посетители бражничали и шумели всю ночь до утра. К тому же, говоря откровенно, я был в таком расположении духа, что на все мало обращал внимания и не находил ни в чем удовольствия, так что я решился приехать к вам, чтобы немного развлечься…
При этом Герман невольно вспомнил все подробности своего вчерашнего разговора с Луизой, и лицо его приняло такое печальное выражение, что Лина с беспокойством спросила его:
— Что с тобой, Герман? Куда делась твоя веселость? Верно тебя постигла какая-нибудь беда, и ты скрываешь ее от нас!..
— Мы ничем не заслужили такого недоверия, — заметил Гейстер, — и я надеюсь, что он, зная, насколько мы расположены к нему, расскажет, в чем дело.
— Разумеется, хотя это такая неприятная история, что мне не следовало бы сообщать ее вам и омрачать лучшие дни вашей жизни подобными впечатлениями. Но я буду эгоистом, потому что ваши дружеские утешения и советы имеют теперь для меня особенную цену. К несчастью, судьба свела меня с этим негодяем Берканьи, который не только обманул меня, но навязал мне унизительную и глупую роль. Вы должны знать все до малейших подробностей, как бы ни страдало от этого мое самолюбие. Слушайте…
Затем Герман с возрастающим негодованием рассказал всю историю своих отношений с генерал-директором французской полиции, голос его несколько раз прерывался от волнения.