«Дай Бог, — добавляла она, — чтобы не вышло какой-нибудь неприятной истории, потому что полицейский, который явился ко мне по этому поводу, имел какой-то важный, таинственный вид. Я обрадовалась, когда он ушел, потому что от него вся комната пропахла о der Bourge»…
— Что это такое? — спросил с недоумением Герман.
Лина расхохоталась.
— Я понимаю в чем дело, — сказала она, — моя добрая мама слышала, что существуют духи Eau de bouquet и переделала это название в «О der Bourge»… Но что может значить это требование в полицию?
Герман был встревожен и хотел на следующий день вернуться в Кассель, но друзья стали настойчиво уговаривать его пробыть с ними еще несколько дней, чтобы окончательно успокоиться, так как, по мнению Людвига, он мог при малейшей неосторожности нажить себе опасного врага в лице Берканьи.
Они вышли в сад, где их разговор продолжался на ту же тему. В это время по дороге проехал верхом Дернберг, возвращаясь с утренней прогулки, и поклонился им издали.
Герман стал расхваливать наружность Дернберга и спросил:
— Откуда он?
— Он из Гессена, — ответил Людвиг, — и принадлежит к зажиточной дворянской фамилии. Сначала Дернберг служил в прусской армии, в 1806 году попал в плен, затем был освобожден и принял участие в восстании в пользу курфюрста, которое вскоре было подавлено. Затем он отправился в Англию и сблизился с такими влиятельными государственными людьми, как лорд Кестльри и Каткарт, граф Мюнстер, русский посланник Алопеус и другие. Между тем прусская армия настолько уменьшилась, что Дернбергу не оставалось другого выхода, как явиться к Иерониму, который в это время приглашал к себе на службу всех дворян своего королевства. Он так понравился королю, что тот назначил его батальонным командиром, а теперь произвел в полковники егерского карабинерского полка.
— Судя по твоему рассказу, Людвиг, — сказала Лина, — Дернберг имеет большие связи и может рассчитывать на блестящую будущность, так что Эммериху едва ли удастся завлечь его в какое-нибудь отчаянное предприятие…
Гейстер понял намек, который заключался в этих словах, но ничего не ответил и поспешил переменить разговор. Лина ушла в свою комнату, чтобы одеться к предстоящему званому обеду и, немного погодя, вернулась в шелковом платье из клетчатой шотландской материи, сшитом по последней моде.
Гейстер был, видимо, доволен туалетом жены.
— Вот и ты наконец примирилась с этим фасоном платья! — воскликнул он.
— Ты сам заказал этот вырезанный лиф, против моего желания, — сказала молодая женщина, краснея. — Если хочешь, то я сейчас переоденусь.
— Напротив, — возразил он с улыбкой, — я рад видеть тебя такой нарядной, и не раз настаивал на том, чтобы ты не отставала от моды, которой следуют даже пожилые женщины. Ты не можешь себе представить, как тебе идет этот вырезанный лиф!
— Пожалуйста, не говори таких вещей при Германе или при ком бы то ни было, — сказала она с досадой. — Я знаю, что ты любишь поддразнивать меня всякими пустяками!
— Что с тобой, Лина? — спросил с удивлением Гейстер. — Я никогда не видел тебя в таком дурном расположении духа. Ты точно помешалась, нарядившись в это платье!
Это замечание заставило ее улыбнуться.
— Ну, положим, ты сам не всегда бываешь особенно умен, — сказала она, обнимая его. — А теперь пойди, одевайся скорее, чтобы нам идти, не торопясь. Я приготовила тебе наверху зеленый фрак с полосатым жилетом и новое жабо, недостает только к этому костюму хохла a la Titus, сдвинутого набок «comme un coup de vent», как говорят парикмахеры. Поторопись и ты, Герман!
Когда мужчины кончили свой туалет, все трое двинулись в путь. Солнце скрылось за облаками, и было настолько прохладно, что они незаметно дошли до монастырского сада, расположенного террасами. Настоятельница встретила их в нижнем саду и пригласила в беседку, откуда открывался вид на дорогу и окрестности.
Вскоре внимание их было привлечено оригинальной парой, которая, видимо, направлялась к монастырю. Широкоплечая полная дама, лет сорока, шла под руку с кавалером, который казался вдвое моложе ее и по своей худобе и бледному лицу представлял полный контраст с ней. Она была в белом полосатом платье, затканном красными и серебристыми сердцами и сшитом по последней моде, белая соломенная шляпа, по обилию украшавших ее розанов, напоминала корзину с цветами. Нежные взгляды, которые она по временам обращала на своего спутника, были особенно комичны при ее нескладной фигуре.
— Они идут сюда, — сказала Марианна Штейн. — Это Филиппина фон Каленберг и Отто из Мальсбурга, поэт, не лишенный таланта, он служит теперь в Мюнхене при вестфальском посольстве. Вы познакомитесь с ними, это милые люди, хотя их дружба поражает всех — смотрите, с каким увлечением они разговаривают друг с другом. Дружба их началась с нежной переписки, хотя до этого они не были знакомы между собой, наконец с взаимного согласия назначили они себе rendez-vous в Касселе и теперь делают визиты разным лицам в окрестностях города. Нужно заметить, что Филиппина также пишет стихи…