В это время влюбленные подошли к беседке; молодой дипломат казался слегка смущенным, в его манерах проглядывала сдержанность светского человека, между тем как его экзальтированная подруга поздоровалась со всеми с каким-то особенным жаром и порывистыми движениями, которые далеко не отличались грацией.
К обеду прибыло еще несколько гостей, в том числе полковник Дернберг. Когда все сели за стол, сначала шел довольно оживленный разговор о разных предметах, но вскоре оригинальная пара овладела общим вниманием. Не стесняясь присутствия посторонних людей, они припоминали некоторые случаи своего заочного знакомства и говорили друг другу любезности. Поэт в высокопарных выражениях благодарил свою подругу, что она познакомила его с Кальдероном, «королем испанской сцены», и навела на мысль заняться переводом гениальных произведений испанского поэта: «Это нелегкая задача, — добавил он, — но я надеюсь, что вы, Филиппина, поможете мне справиться с рифмами и размером стихов, так как в этом отношении я не могу сравниться с вами».
Филиппина довольно улыбнулась и, обращаясь к настоятельнице, спросила: имеет ли она понятие о Кальдероне? И, получив отрицательный ответ, продолжала:
— Это новинка у нас! Ничто не может сравниться с его божественными драмами! Я дам вам прочитать перевод Шлегеля… Испания грезится мне во сне и наяву!
— Также как и мне, хотя в другом отношении, — сказал Дернберг.
— Неужели! — воскликнула Филиппина и, занятая своей мыслью, не обратила внимания на смысл его слов. — Действительно, испанцы замечательно богаты драматическими произведениями. Что касается мелких произведений Кальдерона, то не все они равного достоинства, но несомненно, что одно лучшее из них «Жизнь не более как сон», и перевод такой вещи может осчастливить Германию.
— Не думаю, чтобы перевод подобного стихотворения был кстати в настоящее время, — заметил с раздражением Дернберг. — У нас в Германии издавна существует оригинальная вещь в том же роде «Грезы наяву»; но пора покончить с ними, для нас наступила суровая действительность, и едва ли поэтам удастся уверить нас, что она «не более как сон»! В Испании теперь поставлена на сцене пьеса «Жизнь — борьба», и, сознаюсь, что при моем грубом вкусе я готов скорее сочувствовать этому, нежели мириться с тем, что жизнь — сон. Что скажете вы на это, господин Гейстер?
— Я того мнения, полковник, что мы слишком долго спали, и чем скорее наступит пробуждение, тем лучше!
Эти слова, видимо, смутили всех, наступила минута общего молчания. Никто не решался возобновить прерванный разговор, и так как обед подходил к концу, то настоятельница предложила своим гостям пить кофе на открытом воздухе. Она поднялась и, взяв под руку Дернберга, вышла в сад, все последовали их примеру.
— Как вы резко возражали Филиппине Каленберг! — сказала Марианна Штейн. — Я не узнала вас сегодня, полковник, вы всегда отличались утонченной вежливостью в обращении с дамами…
— Если вы желаете, то я готов извиниться перед ней, — ответил Дернберг, — но я потерял всякое терпение. Объясните мне, что могло связать этих двух людей, так мало подходящих друг другу? Эта старая мечтательница своими сладкими речами деморализирует молодого человека, вместо того чтобы возбудить в нем мужество.
— Вы слишком нетерпимы, господин Дернберг, — заметила настоятельница с упреком.
— Простите, моя дорогая приятельница, — сказал он, целуя ее руку, — но мне казалось, что ввиду печального положения Германии не время заниматься нам такими пустяками, как переводы Кальдерона…
VIII. Маргаритка
Общество опять собралось в беседке, где подан был десерт и кофе, но все чувствовали себя неловко. Дернберг, ссылаясь на свой скорый отъезд, отправился к лесничему, пригласив с собой Гейстера, на прощание он сказал какую-то любезность Филиппине Каленберг, чем привел ее в наилучшее расположение духа. Чтобы заставить своего друга принять участие в разговоре, она спросила его, давно ли он лишился своей любимой тетки, которая впервые пробудила в нем поэтический талант.