— Это была замечательная женщина! — сказал Отто. — Она окружила мое детство нежными заботами и своим чутким, любящим сердцем предугадала во мне проблески поэтического дарования. Ей обязан я своим первым вдохновением, она благословила меня на этот тернистый путь. Если вы позволите, то я прочту вам небольшое стихотворение, посвященное ее памяти…
С этими словами он достал из вышитой записной книжки листок бумаги и начал читать. Все общество слушало с большим вниманием молодого поэта, но, когда он дошел до последних строф, в которых, намекая на смутное предчувствие близкой смерти, выражал надежду разделить вечное блаженство с несчастной страдалицей, сентиментальная Филиппина разразилась громкими рыданиями.
Марианна Штейн была окончательно смущена этой сценой и старалась навести разговор на более общую тему, но это не удалось ей, потому что влюбленная пара продолжала занимать собой общество. Наконец Лина, потеряв терпение, поднялась со своего места и стала прощаться, Герман последовал ее примеру. Беседуя о впечатлениях дня, они незаметно подошли к дому, и так как в комнатах было довольно прохладно, то Лина плотнее укуталась в платок, который был накинут на ее плечи.
— Неужели, Герман, ты в самом деле хочешь завтра вернуться в Кассель? — спросила она, садясь к столу и указывая ему на стоявший рядом табурет.
Он ответил утвердительно.
— Людвиг думает, что тебе следовало бы пожить еще несколько дней с нами, потому что теперь ты едва ли будешь в состоянии хладнокровно говорить с Берканьи. Но мать беспокоится, как видно из ее письма, и я не стану удерживать тебя. Ты, вероятно, уже принял какое-нибудь решение и, надеюсь, не станешь скрывать его от меня!
— О! разумеется, могу ли я скрыть что-либо от тебя, Лина! — воскликнул с горячностью Герман, так как предстоящая разлука с друзьями расположила его к откровенности. — Я последую совету Людвига и буду вести себя с голубиной кротостью относительно Берканьи, так что ему и в голову не придет, что я понял его коварство. Но во всяком случае я не могу оставить у себя деньги, представив негодную работу: это противно моей совести…
— Я вполне разделяю твое мнение, — сказала она, ласково взглянув на него, — мне кажется, что в этом отношении ты должен следовать голосу твоего сердца.
— Но я еще не придумал, под каким предлогом возвращу я эти деньги Берканьи, не возбудив его подозрения, также трудно будет объяснить ему, почему я не хочу больше принимать от него денег и продолжать работу, хотя не теряю надежды выпутаться как-нибудь из этого затруднительного положения…
— Пойми, Герман, что, если я оправдываю твое решение возвратить полученные деньги, то из этого не следует, что совет Людвига был дурен: у него замечательно верный взгляд, он настолько честен и умен, что ты всегда можешь слушаться его. Я знаю, что нелегко следовать голосу рассудка, когда это противно нашим чувствам! В такие минуты человек чувствует все свое ничтожество, он как бы утрачивает сознание собственного я.
— Как ты мила, Лина, когда философствуешь с таким серьезным видом! — воскликнул Герман, с увлечением прерывая ее. — И какая ты красавица! Знаешь ли, я желал бы со временем иметь жену, которая хотя бы наполовину была похожа на тебя!
— Как вы любезны, мой дорогой брат, — сказала она, снимая перчатки. — Теперь вы мне говорите комплименты, а они, вероятно, были предназначены фрейлейн Баумбах, которая почему-то не была в монастыре!
— Перестань, Лина, оставь твои шутки, ты знаешь, я говорю то, что думаю; сегодня, мне придется проститься с вами, потому что я уеду завтра рано утром, когда вы еще будете спать. Пользуюсь случаем, чтобы высказать тебе, насколько я счастлив, что сошелся с вами, заслужил ваше доверие, и вы принимаете такое живое участие в моей судьбе. Без вас я чувствовал бы себя одиноким в Касселе, а теперь у меня есть родные, к которым я могу явиться в хорошие и тяжелые минуты моей жизни. Тысячу раз спасибо за вашу дружбу, моя добрая Лина, передай все это Людвигу, ты лучше меня сумеешь выразить то, что я чувствую. Пожалуйста, возвращайтесь скорее в город, я буду с нетерпением ожидать вас…
С этими словами он нежно поцеловал руку молодой женщины, она инстинктивно отшатнулась от него, и в это время платок соскользнул с ее плеч.
Герман поднял его с полу и, подавая, сказал взволнованным голосом:
— У меня есть еще одна просьба к тебе, Лина!
— В чем дело?
— Не надевай больше этого платья или по крайней мере носи его, как можно реже.