— Ты находишь, что оно мне не к лицу? — спросила она с удивлением.
— Нет, напротив! — возразил он в смущении. — Я сам не знаю, зачем я прошу тебя об этом…
— Едва ли такое объяснение может показаться достаточным, — заметила она с кокетливой улыбкой.
— Ну, не делай этого ради твоего мужа, — сказал он вполголоса. — Сегодня за обедом Дернберг так дерзко смотрел на тебя!
— Ради Людвига? Да ведь он сам желал, чтобы я надела это платье, и уже не раз упрекал меня, что я отступаю от моды. — При этих словах она покраснела, так как в глубине души сознавала, что надела модное платье, чтобы понравиться Герману.
— Если это желание Людвига, то и говорить нечего, — сказал он, выходя в сад.
Молодая женщина в раздумье остановилась у открытого окна, но через минуту выбежала в сад и крикнула:
— Герман!
Он молча подошел к ней.
— Даю тебе слово, — сказала она, — никогда больше не надевать этого платья!
— Благодарю! — ответил он, подавая ей сорванную маргаритку, которую держал в руках.
Она, краснея, взяла цветок и пошла в свою комнату, чтобы переодеться.
IX. Перед полицией
Герман выехал перед рассветом из Нейгофа и прибыл довольно рано в Кассель, так что мог отдохнуть и собраться с мыслями до своего визита к генерал-директору полиции. Хотя до полицейского бюро было всего несколько минут ходьбы, но он решил отправить сначала деньги через посыльного, чтобы избежать лишних объяснений.
Генерал-директор занимал верхний этаж дома, где помещалось полицейское бюро и куда он являлся только в определенные часы, чтобы заняться текущими делами. В этот день он вернулся из дворца позже обыкновенного; выражение лица его доказывало, что аудиенция у короля прошла не совсем благополучно. В полной парадной форме, сосредоточенный и мрачный сидел он перед своим письменным столом и подписывал ворохи лежащих перед ним бумаг. Он старался скрыть от подчиненных причину своего неудовольствия и в то же время искал предлог, чтобы излить на них дурное расположение духа. Саванье молча стоял около него и с беспокойством следил за движением его руки. Много раз секретарь выкрадывал тайные документы полиции и передавал их французскому посланнику или же обманом подсовывал для подписи генерал-директору такие бумаги, которые соответствовали личным выгодам его или его друзей. Так и теперь в числе приготовленных бумаг находился подложный приказ об аресте ни в чем не повинного человека и самовольное предписание о выдаче денег другому лицу. Между тем Берканьи, против своего обыкновения, тщательно прочитывал каждую бумагу, прежде чем подписать ее; секретарь сообщал ему разные новости, в надежде отвлечь его внимание, но все было напрасно. Наконец, он вспомнил о печати, только что полученной им от резчика, и положил ее на стол. Берканьи взял ее в руки, внимательно оглядел со всех сторон и стал торопливо подписывать бумаги, так как хотел сравнить печати. При полицейском бюро находилась так называемая «черная камера», где вскрывались письма, присылаемые генерал-почт-директором Потау, и, по прочтении, запечатывались подложными печатями в тех случаях, когда дальнейшая корреспонденция почему-либо имела интерес для полиции. Новая печать, представленная секретарем, была с гербом графа Гарденберга, который в последнее время часто писал в Берлин и Кенигсберг и, между прочим, своей дочери, состоявшей фрейлиной при дворе прусской королевы Луизы.
Когда печати были сверены, Саванье сообщил своему начальнику, что несколько человек немцев и французов желают получить низшие места при полиции. Саванье, со своей стороны, предложил в кандидаты двух французов: Дюкро и Фурмона, которых знал лично; но генерал-директор сухо заметил ему, что он предпочитает поместить немцев.
— Но рекомендованные мною французы достаточно хорошо владеют немецким языком, — возразил секретарь.
— Может быть, они и знают немецкий язык, но французы плохие шпионы. Немцы гораздо усерднее их относительно доносов, у них на это особенное чутье и они вообще добросовестнее исполняют свои обязанности. Впрочем, мне нечего объяснять вам это, Саванье — немцы ваши соотечественники и вы достаточно знакомы с ними!
Генерал-директор говорил на основании опыта: полицейские агенты в Вестфальском королевстве были преимущественно немцы и успели настолько выказать свое усердие, что слово «mouchard» обратилось в бранную кличку даже среди полицейских. Кроме того, Берканьи был не в духе и, чтобы сказать что-нибудь неприятное своему секретарю, попрекнул его немецким происхождением, которое тот тщательно скрывал и, выдавая себя за француза, переделал свою эльзасскую фамилию Вагнер в Саванье.