При этих словах он взглянул на Луизу, которая, видя его таким веселым, подумала, что, вероятно, его свидание с Берканьи кончилось благополучно. Затем все внимание Германа сосредоточилось на бароне, который был одет со вкусом и показался ему значительно помолодевшим. В манерах его также как будто произошла какая-то перемена.
Рейхардт, заметив удивление Германа, сказал со смехом:
— Вас поражает, как преобразился барон! Вы видите, он сбрил бороду, этот отличительный признак членов Тугендбунда, и таким образом отрекся от всякой добродетели. Теперь Иероним имеет в нем опасного соперника!
Барон Рефельд передал Герману в нескольких словах свое объяснение с королем и шефом жандармов во время приема, и добавил, что может теперь спокойно проживать в Касселе, так как его наружность не представляет ничего крамольного.
— Да, если бы вы барон были сдержаннее на язык, — заметила Луиза, — но, кажется, ничто не заставит вас быть осторожнее. Простите, если я осмеливаюсь говорить об этом.
Барон Рефельд дружески пожал ей руку вместо ответа.
— А теперь, — сказал Рейхардт, наливая Герману стакан старого рейнвейна, — мы можем продолжать наш разговор, прерванный его приходом. Хотя Герман не политик, а философ, но во всяком случае он честный малый, и нам нечего стесняться в его присутствии.
Вопрос был поднят об Испании и успехах инсургентов. Рейхардт с негодованием говорил о так называемом князе мира — Годое, недостойном любимце бывшего испанского короля Карла IV, который был главным виновником бедствий, постигших Испанию.
— В настоящее время, — продолжал он, — вся страна обратилась в Вандею, народная война — в крестовый поход против французов, а они воображают, что можно водворить спокойствие и погасить разгоревшиеся страсти каким-нибудь нелепым приказом. Дайте сюда газету!
Луиза подала отцу последний номер вестфальского «Moniteur», где был напечатан на двух языках, французском и немецком, циркуляр инквизиционного совета, в котором говорилось, между прочим, что «одно правительство может регулировать патриотизм народа и направлять его», и что «возмущения ведут только к гибели отечества, так как при этом ослабевает доверие к правительству и покорность власти, на которой зиждется благоденствие народов»…
Рейхардт, не дочитав до конца, бросил газету.
— Как вам это нравится? — воскликнул он. — Какова наивность! Можно ли проповедовать такие мысли, имея насильственное чужеземное иго? Это все равно, что говорить немцам, что их патриотическими стремлениями должны руководить люди, которые видят все спасение в тесном союзе с французами. Не угодно ли, например, обратиться за инструкциями к такому субъекту, как Шуленбург-Кенерт, который теперь заседает у нас в Касселе в государственном совете! Года полтора тому назад этот господин занимал в Пруссии пост первого министра и, когда французы после Иенской битвы двинулись к Берлину, он опубликовал свое известное воззвание к пруссакам, что «соблюдение спокойствия первая обязанность граждан»…
Рейхардт находился в таком возбужденном состоянии, что все более и более повышал голос, так что Луиза, чтобы переменить тему разговора, подняла вопрос о предстоящем рейхстаге, который тогда занимал все кассельское общество.
— Вероятно, двор не упустит такого удобного случая для устройства пышных празднеств, — заметил барон Рефельд, — говорят, что открытие рейхстага будет сопровождаться особенными церемониями. Король Иероним пользуется всяким случаем, чтобы появляться торжественно на публике, хотя для этого ему недостает надлежащей представительности, но он должен подражать своему брату императору и исполнять те предписания, которые присылаются из Парижа.
Говорят, что уже выбрано несколько известных людей и даже ученых, как, например, профессор Вахлер, Нимейер в Галле, Генке в Геймштедте. Мне любопытно будет послушать политических ораторов Германии.
— Не ожидайте ничего особенного, мой дорогой друг, — возразил Рейхардт. — Немцы плохие ораторы, они не умеют ни начать, ни остановиться во время.
— Вообще все это не более как комедия, — добавил барон, — потому что вестфальская конституция, которая должна служить образцом для государств Рейнского союза, сама по себе никуда не годится, в ней нет никаких задатков для самобытного народного представительства…