Вначале все это забавляло графиню, но когда она увидела, что влюбленные сближаются все более и более, у нее появились некоторые опасения. Но так как уроки постоянно проходили в ее присутствии, и Адель, кроме этого, нигде не виделась со своим учителем, то пока не было причин бояться, что дело зайдет слишком далеко под влиянием страсти. Однажды ночью гофмейстерине пришло в голову, что изучение немецкого языка может кончиться серьезной привязанностью и расстроить всю будущность сестры графа Фюрстенштейна. Какая тяжелая ответственность ляжет на нее в этом случае, при том высоком положении, какое она занимает в свете! Ее мучила бессонница и, все обдумав, она дала себе слово на этой же неделе прекратить уроки. Герман особенно заинтересовал ее, когда она услышала его пение, которое, по ее мнению, вполне гармонировало с его красивой наружностью и приличными манерами. Она решила не терять из виду молодого человека и пристроить его куда-нибудь на службу с помощью Бюлова или кого-нибудь из своих влиятельных знакомых. Поэтому на следующий вечер, когда Герман по окончании урока собирался уходить, она сообщила ему о своем намерении хлопотать за него и спросила: куда, собственно, он желал бы поступить на службу? Этот вопрос смутил Германа, так как в нем заключался косвенный намек на его ничтожное общественное положение, что было особенно неприятно для него в присутствии Адели. Он поблагодарил графиню за ее заботу и ответил уклончиво, что пока еще ничего не решил относительно своей будущности.
Затем он торопливо простился с обеими дамами и вышел из гостиной, настолько занятый своими мыслями, что не заметил высокой мужской фигуры, стоявшей в коридоре, которая при виде его моментально скрылась куда-то. Вместо этого появилась нарумяненная горничная графини и, остановив его у дверей своей комнаты, громко спросила:
— Скажите, пожалуйста, monsieur le docteur, долго ли намерена пробыть мадемуазель Ле-Камю у графини? Если она собирается домой, то нужно послать кого-нибудь проводить ее…
— Как вы разрядились сегодня, мадемуазель Анжелика! — сказал Герман, не отвечая на вопрос француженки. — Какое благоухание распространяется из вашего будуара! Вы, кажется, чувствуете особенное пристрастие к «eau de bouquet»!..
При этих словах за дверью послышался шорох, и Герман поспешно удалился. На лице Анжелики отразился испуг, она вошла в свою комнату с тревожным восклицанием:
— О Боже! Он, верно, узнал вас, месье Вюрц!
— Нет, вы ошибаетесь, моя милочка, — сказал полицейский агент, — но этот господин почуял, что ему несдобровать здесь, и обратился в бегство. Однако мне пора идти.
С этими словами Вюрц наклонился и нежно обнял туго затянутую талию маленькой француженки.
— Вы злодейка, мадемуазель Анжелика! — сказал он с улыбкой, от которой лицо его приняло еще более неприятное выражение.
— Oh mon cher Wurtz, какой вы несносный! — воскликнула она, кокетливо отталкивая его. — Ну, сегодня вы сами убедились, что к нам ходит этот учитель немецкого языка…
Герман вернулся домой печальный и расстроенный. Теперь после немецких уроков ему чаще прежнего приходилось переживать горькие минуты внутреннего недовольства; он осуждал себя за безумную страсть к хорошенькой креолке, от которой не мог отделаться в ее присутствии. Несколько раз у него появлялась твердая решимость отказаться от уроков, но в то же время он с лихорадочным нетерпением ожидал назначенного часа, и точно какая-то непреодолимая сила тянула его к дому графини. Он шел с намерением держать себя холодно и сдержанно со своей ученицей, но в ее присутствии ему казалось неловким обращаться сурово с ней и играть роль педанта, тем более что она могла поднять его на смех.
Уроки немецкого языка бывали почти ежедневно, потому что нездоровье графини служило для Адели благовидным предлогом навещать чаще прежнего свою приятельницу. С другой стороны, она уже целую неделю была избавлена от визитов генерала Морио, который не мог отлучиться из дворца, где шли подготовительные работы по случаю предстоящего рейхстага и организации войска. Вдобавок император Наполеон нетерпеливо ожидал уплаты военной контрибуции и требовал дополнительного отряда вестфальской армии для посылки в Испанию. Король для сокращения времени обыкновенно назначал заседания перед обедом или после обеда, так что военный министр Морио и министр финансов Бюлов теперь бывали ежедневно во дворце, равно и члены государственного совета, и представители разных министерств. Заседание должно было происходить и в эту субботу, но Бюлов предполагал, что король постарается по возможности сократить его, так как был назначен вечер у графа Гарденберга. Обед также запоздал вследствие того, что Берканьи делал какой-то доклад королю. На этот раз генерал-директор полиции вышел из кабинета его величества веселее обыкновенного, на лице его выражалось самодовольство, а в таком настроении он легко впадал в злобный, заносчивый тон. Он подошел к Морио, который был, видимо, в дурном расположении духа и, стоя у окна, задумчиво смотрел, как собираются тучи над горами.