Иероним, не предполагая, чтобы кто-нибудь мог слышать его, говорил громко и с воодушевлением, но, видя, что графиня почти шепотом отвечает ему, невольно понизил голос:
— Я приехал, чтобы помириться с вами, моя дорогая графиня, — сказал он. — Вы перестали являться ко двору, и королева скучает без вас. Зачем вы наказываете других за то, что я имел несчастье оскорбить вас? Не ожидал я такой жестокости с вашей стороны!..
— Ваше величество, вы несправедливы ко мне! Я не думаю сердиться на вас, но огорчена, что вы объяснили известным образом мое искреннее участие и дружбу к вам и заявили требования, настолько же унизительные для меня лично, как и несовместимые с тем положением, которое я занимаю при вашем дворе. Вы говорили, что ваше сердце жаждет любви, но мне кажется, что вам не приходилось испытывать недостатка в ней, а скорее, наоборот. Но есть другая любовь, ваше величество; она чужда чувственных увлечений и только одна может дать нам полное нравственное удовлетворение. Такую любовь чувствую я к молодому королю, которому дана власть над чуждой ему нацией, и я уверена, что он осуществит не раз высказанное им намерение осчастливить своих подданных. Моя единственная мечта, чтобы король видел во мне преданного ему друга, всегда готового поддержать его на трудном пути; и только с этой стороны радовала меня благосклонность его величества ко мне. Но, когда я увидела, что мои чувства остались непонятыми и король вследствие печального недоразумения позволил себе оскорбить меня самым недостойным образом, мною овладело отчаяние…
Графиня говорила искренно в эту минуту, потому что все это выяснилось для нее во время ее уединения и она заранее приготовилась к предстоящему объяснению.
Но Иероним увидел в этом обычную уловку женщины, которая не хочет сдаться сразу. Он мысленно решил, что поступил слишком поспешно и тем более чувствовал себя возбужденным: каждая приличная женщина, думал он, идет на капитуляцию известным способом, а графиня держит себя умнее других!..
При этом он невольно улыбнулся, но, сделав над собой усилие, придал своему лицу серьезное выражение.
— В этом высоком полете мысли я узнаю вас, графиня! — воскликнул он с восторгом. — Вы достойная представительница благородной немецкой нации, только в вас встретил я ту душевную силу и достоинства, которые напрасно искал в других женщинах. Вы одна можете дать мне нравственную поддержку, которая необходима мне в таком трудном и сложном деле, как управление этим французско-немецким государством. Я люблю моих подданных, и во время моего путешествия мог убедиться, что успел также заслужить их расположение. Я писал об этом моему брату императору, но, к несчастью, он лишает меня возможности приступить к необходимым реформам, по крайней мере так скоро, как бы я желал этого для блага моего народа. Требования его относительно Вестфальского королевства невыполнимы, и он, преследуя свои широкие идеи всемирного господства, постоянно парализует все мои действия.
— Но, мне кажется, ваше величество, что вы можете совершенно независимо править своим государством. Сам император возвел вас на вестфальский престол; докажите ему, что вы не только номинальный, но и действительный король!
Иероним усмехнулся.
— Вы не имеете никакого понятия о Наполеоне, моя дорогая графиня! — сказал он. — Если бы я задумал что-либо подобное, то это было бы прямо во вред делу, и вопрос был бы решен оружием. У меня нет недостатка в мужестве, но борьба была бы слишком неравная; к тому же и другие причины заставляют меня быть осмотрительнее. Хотите, я вам открою тайну, но с условием, что вы простите меня.
Король протянул руку, и графиня положила на нее свою маленькую ручку, которую он почтительно поцеловал.
— Я избегаю теперь ссоры с императором, — сказал он, — потому что поднят вопрос об увеличении Вестфальского королевства, а затем, когда моя власть будет усилена, я могу действовать самостоятельнее и принести большую пользу моему народу, нежели в настоящее время. Но пока об этом нужно молчать. Итак, графиня, вы простили меня, а теперь примите это в знак нашего примирения.