Графиня спешила окончить неприятное объяснение, тем более что ее собственные слова ложились жгучими упреками на ее сердце. Она порывисто позвонила и, не оборачиваясь, велела подать карету мадемуазель Ле-Камю, так что не могла видеть лукавой улыбки, с какой нарумяненная горничная выслушала ее приказание. Затем, не прощаясь с Аделью, она ушла в свою спальню и бросилась на кушетку с горьким чувством стыда, недовольства собой и печали.
Часть третья
I. Partie fine
Вечер у графа Гарденберга принадлежал к числу тех празднеств, которыми высшее кассельское общество чествовало возвращение Иеронима в столицу. Королева отказалась от приглашения под предлогом нездоровья, и даже король, вследствие своего визита к обер-гофмейстерине, приехал почти к концу вечера. Он имел озабоченный вид и был настолько рассеян, что, против своего обыкновения, едва ответил на поклон графа Бохльса, который увидел в этом знак немилости и сильно огорчился.
В это время граф добивался вакантного места обер-церемониймейстера при королевском дворе и был озабочен продолжительным отсутствием жены, которая гостила в Мюнстере у своих родственников. Она выехала из Касселя в тот самый день, когда Иероним отправился в свое путешествие, и хотела вернуться в одно время с ним. А теперь, когда все придворные друг перед другом стараются чем-либо выказать свою преданность их величествам, он один лишен возможности принять их у себя благодаря капризу графини Франциски. Но Бохльс мысленно решил, не дожидаясь возвращения своей супруги, устроить что-либо для увеселения короля, который, по его наблюдениям, стал гораздо холоднее относиться к нему, чем прежде. Его мучила боязнь, что в обществе из этого выведут заключение, что в расположении Иеронима к нему, которому все завидовали, скорее играют роль роскошные плечи его жены, нежели его личные заслуги в государственном совете.
Граф Бохльс был среднего роста, хорошо сложен, хотя избыток тучности придавал некоторую неподвижность его фигуре, он держал себя с достоинством и даже немного чопорно. Но выражение гордой решимости, которую можно было подметить на лице графа, совершенно не соответствовало его характеру: он легко подчинялся всякому влиянию и нередко, в угоду другим, действовал против собственных убеждений. Между тем по природе это был честный и добродушный человек, и он всегда являлся таким в тех случаях, когда был предоставлен самому себе. При этом время от времени в нем пробуждалось благочестие, особенно в те минуты, когда он имел повод быть недовольным собой.
Вечер у графа Гарденберга навел его на мысль устроить нечто в другом роде, а именно одну из так называемых «parties fines», которые были далеко не в его вкусе, но нравились королю и с некоторого времени вошли в моду в Касселе. Это были музыкальные вечера в тесном кругу избранного общества, где музыка служила предлогом и прикрытием далеко не утонченных увеселений. Граф Бохльс хотел, чтобы на этот раз были исполнены одни «nocturno» на двух рожках в соединении с арфой, так как это была любимая музыка короля. Он обратился к Блавгини, учителю музыки королевы, который с величайшей готовностью взялся сочинить две новые пьесы к назначенному дню, так как ловкий итальянец пользовался всяким случаем, чтобы выдвинуться через влиятельных лиц.
Король не раз потешался над графом Бохльсом, когда тот приходил в смущение от свободного обращения с дамами, которое господствовало в интимных придворных кружках, особенно при «parties fines». Поэтому Иероним был очень удивлен, когда граф, пригласив его на музыкальный вечер, спросил с улыбкой:
— Не угодно ли будет его величеству, после двух «nocturno», видеть балет?
— Понимаю, в чем дело, мой милый граф! — воскликнул со смехом король. — Прекрасная мысль! Когда жена долго не возвращается, то нужно искать какого-нибудь утешения… Впрочем, очаровательная графиня Франциска своим долгим отсутствием вполне заслужила это! С удовольствием принимаю ваше приглашение, только переговорите относительно вашего вечера с Маренвиллем. Мне любопытно будет видеть, как вы будете играть роль церемониймейстера в настоящем случае, когда не должно быть никаких церемоний!..
Переговоры с Маренвиллем, о которых упомянул король, касались преимущественно выбора приглашаемых гостей. Естественно, что на подобных вечерах могли присутствовать только люди, пользующиеся особым доверием короля, и при которых он не чувствовал никакого стеснения, а для этого требовалось от них не столько высокое положение в свете, сколько такт и умение держать себя в обществе. Выбор лиц менялся, смотря по обстоятельствам, и был особенно строг в тех случаях, когда на «parties fines» допускались немцы.