Графиня Антония также приехала из города, хотя она охотно отказалась бы от почетного приглашения. Время, проведенное ею в уединении, и тяжелые впечатления рокового вечера привели ее в меланхолическое настроение, ей было неприятно возвращаться к веселой и легкомысленной придворной жизни. Между тем карета ее свернула с большой дороги на боковую аллею и направилась к замку, который был скрыт за деревьями и цветущим кустарником. Она велела кучеру остановиться и, выйдя из кареты, пошла пешком по извилистой дорожке, ведущей в парк; лакей следовал за ней на некотором расстоянии. Ей не хотелось расстаться со своими грустными мыслями, упреки совести продолжали мучить ее вместе с беспокойством за Адель; хотя она и дала ей практический совет изъявить скорее свое согласие на брак с Морио, но не была уверена, кончится ли этим вся эта неприятная история. В первые минуты, когда смущение молодой девушки возбудило в ней наихудшие опасения, она была глубоко возмущена поведением Германа, но по зрелом размышлении ей пришлось во всем обвинить свое собственное непростительное легкомыслие. Когда она пришла к этому выводу, то у нее появилось сомнение: не ошиблась ли она? Тем более что Адель, по своему живому характеру, способна была все преувеличить. На Германа она также взглянула снисходительнее, у нее появилось опять желание помочь ему в устройстве его карьеры, но нужно было придумать, как возобновить с ним отношения…
Среди этих размышлений она незаметно подошла к горе, на которой находился замок; тишина сельской природы живительно подействовала на нее; в парке слышалось веселое щебетанье птиц, заглушаемое звуками настраиваемых инструментов. Графиня стала подниматься на гору, покрытую группами тенистых деревьев и перерезанную в разных направлениях тропинками, вскоре ее глазам представился замок Шенфельд, который далеко не соответствовал своему громкому названию. Это были два небольших сельских дома, в виде павильонов, соединенные двухэтажным строением с приделанной к нему широкой лестницей. Замок Шенфельд принадлежал прежде одной дворянской фамилии и был куплен Иеронимом, который прельстился его красивым местоположением.
На верхней площадке, окруженной деревьями и цветочными клумбами, собрались приглашенные гости в ожидании прибытия королевской четы. Между ними шел оживленный разговор, который был прерван появлением обер-гофмейстерины, а затем графа Бохльса с женой. Графиню Франциску скорее можно было назвать видной, нежели красивой женщиной; она была средних лет, но сохранила все очарование молодости — живые, выразительные глаза, прекрасный цвет лица и роскошные каштановые волосы. Манеры ее были безукоризненны; она была в самом веселом расположении духа и приветливо поздоровалась со всеми.
— Я только что вчера приехала в Кассель, — сказала она, обращаясь к обер-гофмейстерине, — и едва успела явиться во дворец, как получила милостивое приглашение на сегодняшний вечер. Но что с вами, графиня? Вы чем-то расстроены? Никогда не видала я у вас такого озабоченного вида!
Обер-гофмейстерина ничего не ответила, потому что в эту минуту вдали показалась королевская карета, и все поспешили выйти навстречу их величествам.
На королеве был в первый раз надет недавно учрежденный Иеронимом женский орден, который был накануне получен от парижского ювелира. Орден состоял из двух скрещенных шпаг, осыпанных бриллиантами. Королева просила своего супруга, чтобы он пожаловал орден ее обер-гофмейстерине прежде других придворных дам. Иероним тем охотнее изъявил свое согласие, что, оказывая любезность королеве, в то же время исполнял свое затаенное желание.
После обмена обычными приветствиями король подал футляр своей супруге, и та собственноручно приколола орден к плечу обер-гофмейстерины, которая при этом сделала низкий реверанс со свойственной ей грацией. По лицу графини Бохльс пробежала тень неудовольствия, которая не ускользнула от внимания короля, и он воспользовался удобной минутой, чтобы подойти к ней. При этом все стоявшие около них немедленно удалились на известное расстояние, как это делалось всякий раз, когда Иероним говорил с какой-нибудь дамой. Хотя графиня Бохльс, по-видимому, относилась к королю очень почтительно, но это было не более как внешнее соблюдение формы и совершенно не подходило к интимному тону их разговора. Иероним нежно упрекал ее за долгое отсутствие. Она отвечала, что считает для себя величайшим счастьем, если король заметил ее отсутствие, потому что принимает это за доказательство его дружбы и расположения к ней.