Эти слова относились к вошедшему в комнату известному историку Иоганну фон Миллеру, который в это время занимал в Касселе почетную должность члена государственного совета. Бюлов тотчас же уступил ему свое место около обер-гофмейстерины и пересел на ближайшее кресло.
— Вы как будто предчувствовали, господин фон Миллер, что графиня желает обратиться к вам с небольшой просьбой, — сказал Бюлов. — Дело заключается в том, что нет ли у вас свободной профессорской кафедры в одном из пяти немецких университетов, которые находятся в вашем ведении, — я мог бы рекомендовать молодого, красивого ученого, который стремится служить науке, а пока завоевывает сердца наших дам…
— Вы говорите — пяти университетов! Еще не известно, долго ли они просуществуют? Я рассчитываю на вашу помощь, барон, чтобы отстоять их. В ваших руках финансы страны; неужели, в надежде наполнить данаидину бочку государственной казны, вы лишите целые города с их округами умственной пищи и в то же время оставите стольких юношей без высшего образования!
— Во всяком случае Геттингенский университет не будет закрыт, — ответил уклончиво Бюлов, — но, по моему убеждению, он безусловно требует прилива новых сил…
— О, конечно! — ответил Миллер. — Король был так милостив с профессорами в Геттингене, что в этом отношении беспокоиться нечего!.. Да и вообще едва ли можем мы при настоящих условиях желать лучшего правителя, нежели Иероним. Он чувствует все большее расположение к немецкой нации и мог бы через своих министров познакомиться с внутренним положением страны. Но, к сожалению, у нас все идет через префектов, подпрефектов и мэров… Однако, простите, я совсем забыл о молодом ученом; не можете ли вы сообщить о нем какие-либо подробности, а также я желал бы знать его фамилию.
Бюлов передал в общих чертах то, что слышал от графини и сослался на ее рекомендацию.
— Вот все, что мне известно об этом юноше, — добавил он, — а зовут его Герман Тейтлебен, не правда ли какая странная фамилия!
— Простите, не могу согласиться с вами, барон. Имя одного из представителей этой фамилии занимает видное место в старой немецкой литературе. Затем Каспар фон Тейтлебен был в числе главных учредителей известного веймарского общества «Пальм» в 1617 году.
— Что вы скажете на это, графиня? — сказал Бюлов. — Какова память у нашего известного историка!
— Как видно, господин Миллер, вы совсем оправились после вашей болезни, чему я душевно рада, — заметила графиня. — Вы даже посещаете балы, а этого, кажется, никогда не бывало с вами прежде!
— Я сегодня на балу по исключительному случаю: король зачем-то вытребовал меня сюда, пожалуй, заставят еще меня протанцевать кадриль… — ответил с улыбкой Миллер. — Но вообще, где же я бываю? Каждую неделю мне приходится раза два заседать в государственном совете и столько же раз бывать при дворе, затем изредка играю в шахматы у моего друга Simeon’a, а все остальное время я живу отшельником. Но здоровье мое действительно поправилось, и мне остается только благодарить вас за участие, графиня. Главный источник моих болезней — нравственные огорчения, которые неизбежны, когда дело идет не так, как следует, и страдает правда…
В эту минуту вошел хозяин дома, который видимо искал кого-то и, заметив Миллера, заявил ему, что король желает говорить с ним.
Миллер извинился перед обер-гофмейстериной и Бюловом, что должен оставить их.
— Во всяком случае, — добавил он, — пришлите ко мне вашего protege; нужно решить, на какой факультет он может поступить. К тому же, я узнаю от него не потомок ли он Каспара Тейтлебена?.. Однако до свидания!
С этими словами Миллер поспешно удалился. Обер-гофмейстерина также встала, чтобы присоединиться к остальному обществу. Бюлов проводил ее до дверей залы, где они встретили французского посланника, который любезно поздоровался с ними.
— Вы только что приехали, барон Рейнгард? — спросила обер-гофмейстерина с удивлением.
— Меня задержали дела, — ответил посланник. — Но благодаря этому я застал бал в полном разгаре и тотчас же заметил, что дамы о чем-то таинственно перешептываются между собой. Это так заинтересовало меня, что я попросил генеральшу Сала объяснить мне, в чем дело. Она саркастически улыбнулась и, бросив многозначительный взгляд на графиню Бохльс, изрекла тоном Пифии: «Высокопоставленный преступник выдал себя!» Тут я невольно обратил внимание на дорогое бриллиантовое ожерелье графини Франциски, очевидно, подаренное ей королем, и, чтобы позлить генеральшу, заметил ей, что я не вижу особенного преступления в том, что графиня Бохльс надела свое новое ожерелье, потому что оно чрезвычайно идет ей…