— Говорите яснее, барон, я не понимаю вас, — сказал Герман. — Какое предостережение?
— Какое? — повторил со смехом барон Рефельд и, пожав руку Герману, свернул в соседнюю улицу.
Герман вошел в дом, где жил Миллер, и велел доложить о своем приходе. Старый камердинер провел его в кабинет историка, который приветливо встретил его и, указав на стул, просил обождать несколько минут.
Миллер был не один, за его письменным столом сидел доктор Гарниш и прописывал рецепт, давая разные наставления относительно лечения. Герман невольно сравнил между собой этих двух людей, наружность которых представляла полный контраст. Миллеру было более пятидесяти лет, небольшого роста, довольно тучный, с бледным, как бы припухшим лицом, он отличался вялостью и медленностью движений, большие глаза навыкате, лишенные выражения, блестели лихорадочным блеском, между тем как мягкие очертания полных губ придавали его лицу какое-то детски добродушное выражение. Доктору Гарнишу было под тридцать лет, он также был невысокого роста, но отличался необыкновенной живостью и представлял собой олицетворение здоровья и физической силы: румяный, с мужественными, немного резкими чертами лица, выразительным взглядом и густыми темными волосами. Он одинаково владел французским и немецким языками, имел безукоризненные манеры и при своем блестящем остроумии всегда находил подходящий ответ; знатные дамы охотно избирали его в поверенные своих сердечных тайн, что не мешало ему лечить со спокойной совестью их мужей. При этом доктор Гарниш несмотря на некоторую самоуверенность и гордое сознание своего медицинского авторитета был неизменно приветлив со всеми. Так и теперь, исполнив свою докторскую обязанность, он любезно обратился к Герману и напомнил ему, что не раз имел удовольствие встречать его у Рейхардтов.
— Сегодня я узнал от моего почтенного Гиппократа, что он знаком с вами, господин Тейтлебен! — сказал Миллер. — Его лестный отзыв о вас служит для меня наилучшей рекомендацией, кроме того, министр Бюлов и обер-гофмейстерина принимают самое живое участие в вашей судьбе…
Германа особенно поразило то обстоятельство, что обер-гофмейстерина продолжает благосклонно относиться к нему, хотя он, со своей стороны, настолько чувствовал себя виноватым перед ней, что даже избегал проходить мимо ее дома.
Доктор Гарниш, заметив смущение молодого человека, улыбнулся:
— Вас можно поздравить, господин Тейтлебен, — сказал он, — по-видимому, вы пользуетесь таким же доверием государственных людей, как и знатных дам!
— Это служит лучшим доказательством его дипломатических способностей, — сказал Миллер, — но во всяком случае я рад за него, что он хочет посвятить себя науке. Вот я, например, нахожусь в вечном колебании между ученой и государственной деятельностью и не раз вспоминал изречение моего покровителя и друга, старика Тронхина, что только на поприще науки я буду работать честно и с успехом.
— Этот взгляд кажется мне слишком односторонним! — возразил Гарниш. — Если до сих пор вы способствовали своим пером развитию патриотизма в сердцах наших соотечественников, то теперь наступила пора действовать живым словом. Мы рассчитываем на то влияние, какое вы можете оказать на короля, министров, немецкую нацию; говорю это, не стесняясь присутствия молодого человека, так как он друг Рейхардта и ему все известно. Вы знаете, что готовится в Пруссии и на севере Германии и какое значение имеет там имя Иоганна Миллера! У вас обширные знакомства среди государственных людей и ученых, и вы должны сделаться центром союза друзей родины; теперь не время писать историю, а нужно выступить в ней действующим лицом…
Гарниш говорил вполголоса, но с таким воодушевлением, что лицо его разгорелось; Миллер был также взволнован, но еще более недоволен, что нарушают его душевный покой, и поэтому ответил с некоторым раздражением: